Примечания
1
Печатается по изданию: Кандинский В.X. Вступительная глава к книге «Критические и клинические соображения из области обманов чувств» // Журнал невропатологии и психиатрии им. С.С. Корсакова. – 1971. – Т. LXXI, вып. 11. – С. 1713–1718.
2
Hagen J. Allg. Zeitschrift f. Psychiatrie Bd. XXV, 1868, p. 107.
3
Sander W. Psychiatr, Centralblatt, 1877, № 8–9, p. 75
4
Ed. Pohl. Jahrbucher fur Psychiatrie. Wien, 1881, Bd. 111, p. 108, 114
5
Gaultier de Beauvallon M. Essai sur les hallucinations These de Paris, 1883, p. 55.
6
Sander W. Archiv f. Psychiatrie u. Nervenkr., 1868–1869, Bd. 1, S. 478, Sander W. Psych. Centralblatt, 1876, № 6–7.
7
Pick A. Jahrb f. Psychiatrie, 1880, Bd. II, p. 44.
8
Schule H. Handbuch der Geisteskrankheiten. Leipzig, 1880, Lehrbuch der Psychiatrie. Wien, 1883.
9
Fechner G. Elemente der Psychophysik. Leipzig, 1860, Bd. II, p. 477.
10
Esquirol I. Des maladies mentales. Bruxeles, 1838, т. 1. p. 10
11
Brierre de Boismont A. Des hallucinations 3 edit, 1862. Bobserv., 13, 16, 29, 30.
12
Gaultier de Beauvallon M. Essai sur les hallucinations These de Paris, 1883, p. 72.
13
Sander W. Psychiatr, Centralblatt, 1877, № 8–9, p. 75.
14
Ball B. Lecons sur les maladies mentales. Paris, 1881, p. 110.
15
Shule H. Allgem. Zeitschr. fur Psychiatrie Bd. XXXVII, 1880, p. 49.
16
Печатается по изданию: Кандинский В.Х. К вопросу о невменяемости. – М.: Изд. Е.К. Кандинской, 1890. – 230 с.
17
Велика истина, и она восторжествует. (лат.).
18
В заседании 12-го февраля на поставленный г. председателем в заключение прений вопрос, можно ли считать вообще необходимым психологический критерий невменяемости в статье Уложения, в которой говорится о ненормальных душевных состояниях, и если необходим, то удовлетворяет ли научным требованиям критерий, даваемый 36-ю статьею, из 22 присутствовавших членов 20 высказалось отрицательно (Проток. засед. Общ. псих. в СПб., 1883 г., стр. 16). – Прим. ред.
19
Безумие – А) природное и последовательное, а также и слабоумие, насколько оно по степени своей удовлетворяет выставляемому в статье закона условию, и В) болезненное расстройство душевной деятельности, как а) длительное (помешательство и сумасшествие), так и b) кратковременное (умоисступление и беспамятство). При сем степень умственного расстройства, равно как и степень слабоумия (сравн. ст. 353 Уст. угол. судопроизводства), определяется по выставляемому в законе общему критерию невменяемости. – Прим. авт.
20
20 Под выражением «здравое понимание» должно разуметь здоровое, т. е. не извращенное душевной болезнью самосознание действовавшего лица и правильное разумение последним своего отношения к внешнему миру. Болезненное расстройство душевной деятельности и его степень констатируются через посредство врачей-специалистов. В случаях сомнительных окончательное решение вопроса, «могло ли действовавшее лицо во время учинения деяния здраво контролировать свое действование рассудком», принадлежит «судьям совести», т. е. присяжным заседателям. – Прим. авт.
21
Необходимо иметь в виду неизлечимых, но совершенно не опасных больных, которые вместо того, чтобы быть осужденными на пожизненное заключение в дом умалишенных, могут быть отдаваемы, по освидетельствовании судом, под ответственный надзор родственников. – Прим. авт.
22
В заседании 2 марта, после того как д-р Б.В. Томашевский возражал д-ру Кандинскому, а последний поддерживал высказанное им в предыдущем заседании, г. председателем предложены были на открытую баллотировку следующие вопросы: 1) Необходим ли вообще психологический критерий невменяемости 36 статьи Уложения? 2) Удовлетворителен ли критерий, даваемый 36 статьей в теперешней ее редакции? – Прим. ред.
23
«Случай сомнительного душевного состояния перед судом присяжных (Дело девицы Губаревой)» печатается по изданию: Кандинский В.Х. Случай сомнительного душевного состояния перед судом присяжных [Дело девицы Губаревой] // Архив психиатрии, нейрологии и судебной психопатологии. – 1883. – Т. 2 – № 2. – С. 1–70
24
См. Сборн. циркул. Мин. внутр. дел, т. 7; по изданию 1858 г., 284.
25
Научно-медицинское понятие о болезненном расстройстве душевной деятельности не совсем совпадает с понятием о психическом расстройстве в смысле закона, как о состоянии, исключающем способность ко вменению; первое понимание обширнее второго. Такое мнение многим из наших клиницистов может показаться ересью, а потому считаю нелишним опереться в этом отношении на проф. Крафт-Эбинга, который пишет следующее: «Не всякое болезненное расстройство душевной деятельности само по себе уничтожает способность ко вменению, точно так же как легкое расстройство функции какого-нибудь органа не может еще считаться болезнью ни в медицинском, ни в легальном смысле, хотя со строго научной точки зрения всякое расстройство функции органа будет болезненным. В органе психической жизни бывают элементарные функциональные расстройства, которые, не лишаясь значения с судебной точки зрения (смягчающие обстоятельства), не составляют болезни ни в ходячем, ни в легальном смысле этого слова; общераспространенным понятием о болезни предполагается существование целого комплекса функциональных расстройств; легальное же понятие требует от болезни, чтобы последняя исключала собою свободу действования» (Krafft-Ebing. Grundzige der Criminalpsychologie. 2-te Aufl. Stuttgart, 1882. Р. 54). – Прим. авт.
26
Из того, что существуют разные степени психического расстройства, вовсе не следует, что в законе должны быть установлены разные степени вменяемости. Говоря вообще, без отношения к известному конкретному факту, совершившемуся в определенный момент времени, свобода действования может быть ограничена в различной мере. Но в каждом отдельном случае (судебная практика имеет дело лишь с конкретными фактами), как справедливо говорит проф. Таганцев (Курс русского угол. права. СПб., 1874. С. 70), логически возможно признать только одно из двух: или наличность, или отсутствие способности ко вменению. – Прим. авт.
27
Губарева жила с матерью на Разъезжей улице, для своих же работников она нанимала квартиру поблизости, в Свечном переулке. – Прим. авт.
28
Подруга Губаревой, Мария Пукирева. – Прим. авт.
29
Впоследствии, будучи переведена из больницы в дом предварительного заключения, она, Губарева, весьма часто награждала вышеупомянутую даму письмами, в которых изливала свои чувства в самых пламенных выражениях, подобных тем, которые иногда употребляются находящимися в горячке любовной страсти мужчинами в их излияниях к предметам своей страсти. – Прим. авт.
30
То есть возможность выбора разумных мотивов действования, предполагающую собою отсутствие формальных расстройств в сфере представления и нормальный ход процесса ассоциации идей. – Прим. авт.
31
От слова «origo», начало; прилагательное «originaris» выражает, что психопатия здесь ведет свое начало с первого времени жизни больного субъекта. – Прим. ред.
32
Тот, кому это обозначение не понравится, может назвать данный случай просто наследственно-дегенеративным психозом. – Прим. авт.
33
Каспер. Руководство к судебной медицине. Русск. перев. СПб., 1872. С. 399.
34
Ср. Каспер. Руков. к судебн. медицине. Русский перевод. СПб., 1872.
35
Термин «ideophrenia» мною предложен для латинского обозначения той ныне твердо установленной психопатологической формы, которая называется немцами «primare Verrucktheit». Кальбаумовский термин «paranoia» не обнимает всего того, что принадлежит к «primare Verrucktheit» и потому легко дает повод к недоразумениям. Выражение «alienatis primaria», употребляемое некоторыми из наших психиатров за недостатком лучшего термина, соответствует не понятию «primare Verrucktheit», но понятию «primares Irresein», т. е. обнимает собою не только идеофрению, но также и меланхолию с маниею. Так как и русское выражение «первичное помешательство» или «первичное сумасшествие» тоже соответствует понятию «primares Irresein», то оно не годится для русского обозначения идеофрении, для чего наиболее пригоден впервые употребленный И. Пастернацким термин «первично-бредовой психоз». Слово «ideophrenia» заимствовано мною у Гислена, который называл этим именем известные бредовые формы. – Прим. авт.
36
Morel. Traite des degenerescences de l’espece humaine. 1857; Traite des maladies mentales. 1860; De l’heredite morbide progressive. 1867; Legrand du Saulle, Die erbliche Geistesstorung, ubers. von Stark. 1874.
37
Если бы дело шло о том, чтобы, с клинической стороны, точно определить ту частную форму дегенеративных психозов, которая представляется нам в случае Губаревой, то я бы сказал: это folie raisonnante в истерической ее форме; по номенклатуре Крафта-Эбинга это будет constitutionell-affectives Irresein. – Прим. авт.
38
В этом отношении достаточно сослаться на учебники: Casper-Liman. Haitdb. der gerichtlichen Medicin. 7-te Aufl. 1881; Krafft-Ebing, Lebrb. der gerichtl. Psychopathologie. 1875; Schule, Handb. Der Geisteskrank. 1878; Krafft-Ebing. Lehrb. der Psychiatrie. 1879; Maschka. Handb. der gerichtl. Medicin. IV В. (Die gerichtliche Psychopathologie). 1882. – Прим. авт.
39
Такого рода случаи описаны Каспером, Вестфалем, Шминке, Сервесом, Гаком, Шольцем, Штарком, Тамассиа, Крафт-Эбингом, Кирком. – Прим. авт.
40
Cм. две новейшие специальные работы по этому вопросу: Krafft-Ebing, Ueber die contrare Sexual-Empfindung, Allg. Zeitschr. fur. Psychiatrie, 1881, и Kirn, Ueber die Klinischforensische Bedeutung des perversen Sexualen Triebes, ibid, 1882. Крафт-Эбинг упоминает, что эта курьезная превратность полового инстинкта свойственна не одному человеку, она открыта в недавнее время также у одной из пород жуков (!). – Прим. авт.
41
Так, например, некоторые случаи психоистерии («hysterischen Charakter»), так называемый insanitas moralis, далее, легкие случаи manie raisonnante не исключают сами по себе постановки вопроса о вменении, этот вопрос здесь решается так или иначе, смотря по особенностям данного конкретного случая. Ср. Krafft-Ebing. Lehrbuch der gerichtl. Psychopathologie, 1875 и его же Lebrbuch der Psychiatrie, 1879. – Прим. авт.
42
Судебная Газета, 1883, № 14.
43
Этот этюд есть как бы ответ на вопросы, поставленные мне (Allgem. Zeitschr. fur Psychiatr. Bd. XXXVII. Bericht uber die psychiatr Literatur im 2-ten Halbjahre 1880. Р. 49) д-ром Шюле, – как объясняю я так называемые псевдогаллюцинации? откуда получают известного рода восприятия свой характер объективности? – Прим. авт.
44
Печатается по изданию: Кандинский В.Х. О псевдогаллюцинациях. Критико-клинический этюд. – СПб.: Изд. Е.К. Кандинской, 1890. – 164 с. – Прим. ред.
45
Hagen. Zur Theorie der Hallucination. Allgem. Zeitschr. fur Psychiatr. XXV. Р. 14, 21.
46
Ощущение есть элементарная и первичная душевная деятельность, результат возбуждения нервов чувствования. Чувственное восприятие есть душевная деятельность высшего порядка, которая, беря своим материалом ощущения, строит из них нам познания предметов (Ср. Ad. Horwicz. Psycholog. Analysen auf physiol. Grundlage. Halle, 1872. Р. 332 и след.). – Прим. авт.
47
Слово «объективность» здесь едва ли может подать повод к каким-либо недоразумениям. Наши извне обусловленные восприятия дают нам в результате знания предметов, которые, таким образом, суть объекты. Наши чувства объективны лишь в той мере, в какой они служат нам средством к познанию внешних объектов. Известно, что отдельные чувства в этом отношении неодинаковы; зрение, слух и осязание (в особенности же первое) называются чувствами объективными по преимуществу. – Прим. авт.
48
Так, Мейер вовсе не говорит об обманах воспоминания или гагеновских псевдогаллюцинациях (он даже вовсе не употреблял это слово), но отличает только галлюцинации, которые он принимает за фантастические представления (фантазмы), от субъективных чувственных восприятий (Ср. при этом Schuele, Handb. der Geisteskrankh. Aufl. 1880. Р. 119). «В связи с воззрением Розе (который наблюдал действие сантонина на чувство зрения), Мейер обозначает явления, обыкновенно называемые галлюцинациями и иллюзиями без крайней необходимости, словом, до сих пор употреблявшимся в другом условном значении» (Коерре. Gehorsstorungen und Psychosen. Allgem. Zeitschr. fur Psychiatrie. Bd. XXIV. Р. 14). – Прим. авт.
49
W. Sander. Ein Fall von Delirium potatorum. Psychiatr. Centralbl., 1877. Р. 127–129. Бриерр совершенно верно сказал: «Встречаются галлюцинанты, ведущие разговоры последовательно с тремя, четырьмя и даже до двенадцати или пятнадцати, невидимыми собеседниками, причем больными явственно различаются различные голоса последних» (Des hallucinations. 3-me edit. 1862. Р. 583). – Прим. авт.
50
Все фамилии больных у меня изменены против действительных. Упомяну также, что большая часть наблюдений, приводимых в этом очерке, относятся к 1882 году, остальные – к 1883–1884 годам. – Прим. авт.
51
Такого рода преходящие состояния некоторых душевнобольных, как верно замечает Эмминггауз, живо напоминают детские игры. Приводимый этим автором (Allgemeine Psychopathologie. Leipzig, 1878. Р. 139) пример из собственных наблюдений весьма характерен. – Прим. авт.
52
Строго говоря, сновидения есть всегда факт ненормальный: в самом деле – а) всякое сновидение есть обман (сознание обманывается здесь, относясь к продукту фантазии, как к действительности) и b) при действительно нормальном (идеальном) сне нет места сновидениям. – Прим. авт.
53
«Многие из душевнобольных спят не иначе, как сном неполным; другие же спят лишь изредка. Иногда бред продолжается даже в то время, когда больной отдается сну; галлюцинации, мучительные идеи, ложные ощущения угнетающего свойства тогда преследуют больного под формой сновидений» (Calmeil, De la folie, etc. Paris, 1845. T. I. P. 65). – Прим. авт.
54
Хотя я и говорю про «кортикальные» галлюцинации, я однако вовсе не принадлежу к сторонникам теории проф. Тамбурины. На мой взгляд, галлюцинации чисто кортикального происхождения при нормальном, не помраченном сознании, т. е. при свободном восприятии впечатлений из реального внешнего мира, совершенно невозможны. Фактические основания для этого взгляда читатель найдет ниже. – Прим. авт.
55
Гаген приводит два примера, чтобы показать, что поверхностное наблюдение находит галлюцинации там, где их на самом деле нет. Но первый пример в сущности ничего не доказывает. «Каменщик, страдавший манией с неопределенными ложными идеями и галлюцинациями слуха, однажды вскричал: „Выпустите меня, там кто-то повесился“. Я отворил дверь изоляционной комнаты, и больной устремил свой взор в коридор. „Никто не висит там“, – заметил ему я. „Там, в лесу он повесился; надобно вынуть его из петли“, – возразил больной, указывая рукою вдаль. Тогда я ему указал, что из его комнаты через окно коридора нельзя видеть леса. „Я только что подумал об этом“, – было мне ответом». Конечно, этот больной (по-видимому, paranoia hallucinatoria acuta или subacuta) мог просто лишь вообразить себе, что в лесу висит удавленник. Но так как он страдал галлюцинациями слуха, то нет ничего мудреного, что о повесившемся ему сообщили галлюцинаторные голоса. Другой пример, как кажется, представляет не простое живое представление, а именно зрительную псевдогаллюцинацию (псевдогаллюцинацию – в моем, а не в гагеновском смысле), и именно этот пример, у Гагена в этом роде единственный, ясно показывает, что случаи гагеновских псевдогаллюцинаций далеко не могут быть объяты терминами «обман воспоминания», «бред воспоминания». – Прим. авт.
56
Он мельком упоминает, что в тех случаях, где idee fixe может быть принята за галлюцинацию, представления больных могут иметь «большую чувственную живость», но не останавливается, однако, на этих явлениях далее. – Прим. авт.
57
Будучи, действительно, во многих отношениях весьма близкими к галлюцинациям, этого рода субъективные явления все-таки же не суть галлюцинации; поэтому обозначение «психические галлюцинации» сюда не годится, термин же «псевдогаллюцинации» представляется здесь наиболее приличествующим. Гагеновские же псевдогаллюцинации (подстановка пережитого мыслью на место пережитого чувственной сферой, обманы воспоминания) суть не более как «мнимые галлюцинации». Я знаю, что против пригодности в науке терминов с приставкой «псевдо» можно сказать многое (см., напр., Н. Neumann, Leitfaden der Psychiatrie, Breslau, 1883. Р. 24). Но для меня важно не слово, а понятие, которое требуется охарактеризовать словом; поэтому я ничего не имею против того, чтобы те субъективные явления, к которым я прилагаю теперь термин «pseudohallucinationes», были названы, напр., «hallucinoides», «illuminationes», «illustratioues» или как-нибудь иначе. – Прим. авт.
58
Max Simon (Les invisibles et les voix; Lyon medical. 1880. Nu. 48 et 49), рассматривая психические галлюцинации Бэлларже, приходит к заключению, что это – не галлюцинации, но нечто иное, как «impulsion de k fonction du langage», и что, возросши до значительной силы, таковой импульс ведет к действительному говорению, так что получается характерная для маниаков беспорядочная болтовня. Что касается до меня, то я знаком со многими случаями насильственной иннервации двигательного аппарата речи, но полагаю, что этим путем можно объяснять лишь небольшую часть тех субъективных явлений, которые я называю псевдогаллюцинаторными; так, весьма естественно считать «внутреннее (мысленное) говорение» самих больных результатом непроизвольной или даже насильственной иннервации центрального аппарата речи, но нет никакой возможности объяснять этим путем «внутреннее слышание» больных. Но Макс Симон прилагает упомянутое объяснение ко всем случаям психических галлюцинаций, область которых является у него еще более ограниченной, чем у Бэлларже, так как он имеет в виду лишь случай «ou il semble aux malades, qu’ils parlent en enx». – Прим. авт.
59
Разумеется, я говорю это по отношению ко времени самого явления, а не по отношению к воспоминанию этого явления. Воспоминание о псевдогаллюцинации (бывшей раньше, но исчезнувшей), конечно, может быть ошибочно принято больным за воспоминание о раньше испытанной галлюцинации, и такая ошибка, такое смешение, будет не чем иным, как частным случаем обманов воспоминания. Здесь прекрасно видно несовпадение моего и гагеновского понятия о псевдогаллюцинации; в случае только что упомянутого обмана воспоминания псевдогаллюцинацией в смысле Гагена будет лишь факт смешения или ошибки, но не моя псевдогаллюцинация sensu strictiori. – Прим. авт.
60
Я употребляю выражение «преапперцепция» вместо вундтовского «апперцепция», потому что психиатры более привыкли понимать это последнее слово в смысле, приданном ему Шредером ван-дер-Кольком и Кальбаумом. В субкортикальных центрах чувств внешние впечатления перципируются, в кортикальных чувственных центрах апперципируются и, наконец, – они преапперципируются в высшем центре коры, служащем средоточием деятельности ясного сознания. – Прим. авт.
61
Известные не очень большие приемы опия и экстракта индийской конопли весьма располагают к псевдогаллюцинированию зрением. Хинин же, как я убедился, действует в этом отношении диаметрально противоположно опию. Непосредственное действие спиртных напитков совершенно исключает псевдогаллюцинирование. Напротив, на другой день (resp. вечер) после состояния опьянения псевдогаллюцинации зрения (у субъектов, к ним предрасположенных) бывают особенно обильны и отчетливы. – Прим. авт.
62
Псевдогаллюцинировать зрением можно не только при закрытых глазах, но и при открытых; разумеется, в последнем случае должно преапперципировать субъективный образ, а не реальный предмет, находящийся на продолжении зрительных осей. Резкое освещение комнаты поэтому мешает псевдогаллюцинированию при открытых глазах. – Прим. авт.
63
Согласно с Кантом, я думаю, что и «реальное» пространство есть не что иное, как форма нашего представления. Тем не менее зрительные представления бывают двоякого рода: во-первых, первичные зрительные восприятия со специфическим характером действительности и объективности, и, во-вторых, вторичные или воспроизведенные представления, упомянутого специфического характера не имеющие; как те, так и другие зрительные представления пространственны, но пространственность первых не тождественна с пространственностью вторых. – Прим. авт.
64
При обыкновенном зрительном воспоминании у меня отношение зрительных образов к пространственности моего тела бывает двояко. Если дело идет не о привычных образах воспоминания или если я вообще хочу вспомнить что-либо, раз виденное, не заботясь о том, как себе это представить, – то перед моим внутренним видением свободно развертывается более или менее сложная картина воспоминания, в точности воспроизводящая все то, что в известный момент вспоминаемого времени действительно было мной воспринято в одном акте зрительного восприятия. При этом я совершенно непроизвольно отрешаюсь вниманием от моей действительной обстановки и переношусь воображением именно в то положение, которое я занимал в момент вспоминаемого зрительного восприятия; тут всегда воспроизводится и весь чувственный тон этого прежнего восприятия. Например, пожелав вызвать в своем воспоминании лицо человека, вчера впервые мной виденного, я представляю себе этого человека совершенно так, как вчера действительно видел его в одну из тех минут, которые были проведены мной с ним в одной комнате, т. е. я внутренно вижу его лицо на фоне вчерашней комнаты, в том же удалении и относительном положении от окружавших его предметов, других людей и меня самого, в каком я действительно видел его вчера, причем сам себя невольно представляю на том же самом месте, на котором я вчера находился в эту минуту. Этот способ воспоминания (простое воспроизведение) требует от меня наименьшего умственного напряжения; при этом я чувствую, что «вижу» не глазами, а, так сказать, головой и соответственно этому имею чувство слабого напряжения, неопределенно локализирующееся где-то внутри головы, но уже никак не в глазах. Если бы я захотел выделить этого вчера впервые виденного человека из окружавшей его обстановки и представить его отдельно, в произвольном удалении, перед собой (по отношению к тому положению, которое я действительно занимаю в настоящую минуту), то я должен прибегнуть к значительно большему умственному усилию; при этом я имею некоторое чувство деятельности в глазах и, кроме того, чувство стягивания, резко локализирующееся во лбу. Что касается до воспроизведения лиц и предметов, множество раз мной виденных, то с этими образами я могу, в своем воспоминании, распоряжаться совершенно произвольно: я могу их воспроизводить в отдельности, на любом расстоянии от меня, могу заставлять эти образы принимать различнейшие положения, приходить в движение, поворачиваться ногами кверху и т. д.; не ощущая ни малейшего напряжения в голове, я, однако, имею при этом чувство слабой деятельности в глазах. Но чтобы привести эти столь легко подчиняющиеся мне образы в соотношения с реальными предметами, напр., чтобы представить знакомого мне, но теперь отсутствующего человека сидящим в кресле, действительно находящемся против меня в настоящую минуту, я должен употребить весьма значительное умственное усилие. – Прим. авт.
65
При этом я оставляю в стороне простые субъективные ощущения, по всей вероятности, чисто периферического происхождения (вследствие раздражения ретины или слухового нерва), вроде звона в ушах, неопределенных, слегка светящихся туманных фигур или неопределенного светового волнения в поле зрения и т. п. явлений, которые, разумеется, не составляют редкости. – Прим. авт.
66
Выше я сказал, что описание Бэлларже относится больше к простым насильственным представлениям, чем собственно к псевдогаллюцинациям слуха, так как этот автор особенно настаивает, что «le sens de l’ouie n’y est pour rien». Тем не менее в числе случаев, наблюдавшихся Бэлларже, несомненно были и такие, в которых имели место настоящие псевдогаллюцинации слуха. – Прим. авт.
67
В силу чего совершается эта трансформация, будет указано после: здесь достаточно повторить, что это происходит вовсе не путем увеличения интенсивности явления. – Прим. авт.
68
И в здоровом состоянии человек не обходится без истин, усмотренных непосредственно; эти истины суть коренные посылки, из которых выводятся, путем умозаключения, все остальные. Примером истин, познаваемых нами непосредственно или интуитивно, могут служить наши собственные телесные ощущения и душевные чувства. Этого рода истины и представляют для человека наибольшую достоверность, в сравнении с истинами производными, выведенными путем умозаключения. Наилучшее доказательство мы получаем тогда, когда доказываемое предложение оказывается выводом, причем в качестве исходной посылки находится истина, познаваемая непосредственно. – Прим. авт.
69
Что касается до настоящих галлюцинаций зрения, то они, в зависимости от лихорадочных болезней, получаются различным путем: а) если при лихорадочном псевдогаллюцинировании сознание больного помрачается до такой степени, что восприятие впечатлений из реального внешнего мира становится невозможным, то псевдогаллюцинации неизбежно превращаются в кортикальные галлюцинации: больной впадает как бы в тяжелый сон, с непомерно живыми и яркими сновидениями, которые иногда на всю жизнь крепко запечатлеваются в памяти; b) галлюцинации зрения и слуха вне состояния полной обнубиляции сознания, т. е. одновременные с восприятиями из реального внешнего мира и равнозначащие с ними, разумеется, тоже возможны в зависимости от лихорадочных болезней, однако они бывают далеко не так часто, как обыкновенно думают; лишь временами, в качестве эпизодических явлений, вмешиваются они в сплошное течение псевдогаллюцинаций и, конечно, в сознании больных резко отделяются от этих последних. Вообще, галлюцинации вне состояния отрешенности сознания от реального мира чаще наблюдаются не во время лихорадочного бреда, а после, когда лихорадочное состояние с псевдогаллюцинаторным бредом уже прошло, оставив после себя глубокое истощение головномозговых центров. – Прим. авт.
70
Бэлларже сам говорит, что выражения «внутренние, интеллектуальные голоса» здесь, собственно, непригодны: «нельзя говорить о голосах, если явление совершенно чуждо чувству слуха, а совершается в глубинах души»; «больные пользуются подобного рода неверными выражениями только за неимением лучших» (l. с. р. 385). – Прим. авт.
71
Извлечено из единственного в этом роде наблюдения Бэлларже (Des hallucinations, Memoires de l’Academie royale de medecme. XII. Р. 415). – Прим. авт.
72
Извлечено из наблюдения Мореля (Traite des maladies mentales. 1860. Р. 342–352). – Прим. авт.
73
Читатель, может быть, удивится, что больной, находясь в Петербурге, считает себя действующим в Пекине, между китайцами. Не имея времени останавливаться на этом, я замечу лишь, что с сумасшедшими бывают еще большие странности. Вообще же психиатрам известно, что больные иногда не узнают знакомых лиц, знакомых местностей, а между тем находят знакомое в лицах и местностях, видимых ими впервые. Немцы называют это «Verwechselung der Person, Verwechselung der Umgebung». Прибавлю еще, что в таком неузнавании знакомых местностей и лиц, равно как и принимании лиц незнакомых за старых знакомых и друзей иллюзии и галлюцинации зрения весьма часто нимало не причастны. – Прим. авт.
74
Возможность настоящих галлюцинаций осязания в той форме и при тех условиях, как в упоминаемых двух случаях Кальбаума, я не отвергаю, хотя и объясняю себе этого рода явления иначе. Но помимо этого, здесь, кажется, нельзя упускать из виду следующего. Неопределенность (или непонятность для врача) тех выражений, в которых больные высказывают свои субъективные восприятия, далеко не есть доказательство того, что эти восприятия не имеют определенного (чувственного) содержания. Больные обыкновенно не имеют ни времени, ни охоты описывать переживаемое ими так, чтобы быть понятыми врачом; к тому же испытываемое ими во время болезни, субъективно будучи в высшей степени определенным, может, даже при высокой интеллигенции больных, быть крайне трудно поддающимся описанию в словах. Упоминаемые два случая Кальбаума изображены крайне коротко, и без личного знакомства с подобными явлениями (которые, когда они суть галлюцинации, у меня всегда бывают чувственно конкретными, так что абстрактных, лишенных чувственного элемента, галлюцинаций я вовсе не знаю) я, может быть, затруднился бы видеть в них настоящую галлюцинацию, а скорее, одинаково с моим нижеприводимым, на первый взгляд, с ними совершенно однородным примером, принял бы это просто за ложную идею. Одна больная Кальбаума, по-видимому, отождествляла себя с шитьем или пряжей («что ты меня прядешь?»), другая с разливаемым супом («что вы меня разливаете?»), а мой больной Соломонов (как я узнал после его выздоровления), находясь в нашей больнице, одно время своей болезни мысленно отождествлял себя с половиком, тянувшимся во всю длину больничного коридора. Получилось это так. На ночь служители каждый раз привязывали больного к кушетке, привинченной к полу посредине комнаты, и, оставив открытой дверь в коридор для наблюдения за больным, тотчас же после того начинали закатывать с другого конца коридора половик, всегда оставляя образовавшийся сверток как раз против двери в комнату больного. Сначала больной понимал это так: ему хотят показать, что он для людей теперь уже не человек, а все равно, что этот половик; и в самом деле, приходит вечер, – служители должны раздеть Соломонова, связать его, а половик закатать; приходит утро – половик надо выколотить и растянуть, а Соломонова развязать и одеть. Впоследствии больной невольно стал чувствовать, что между ним и половиком существует какое-то странное соотношение. От служителей и больных, расхаживавших днем по коридору, больной постоянно слышал (галлюцинаторно) бранные слова и оскорбительные замечания, так что, по тогдашнему языку больного, «топча половик, они одновременно затаптывали в грязь его лучшие чувства» («что вы меня топчете?» – мог бы воскликнуть этот больной). К подобного рода мысленным сближениям иногда подавали повод галлюцинаторные голоса, иногда же просто созвучия слов; такой половик называют в казармах «мат», а голоса иногда грозили больному: «вот погоди, уж зададим мы тебе мат!» – Прим. авт.
75
Кстати заметить, этот пример выбран не особенно удачно и потому малодоказателен. При чтении этого примера для меня трудно освободиться от предположения, что больная страдала одной из тех форм первичного помешательства, которые неразлучны с галлюцинациями слуха. Правда, автор говорит: «Однако мы не имели случая наблюдать у больной ни в недавнем прошедшем, ни раньше галлюцинаций, а также и в позднейшем течении болезни мы таковых у нее не замечали». Ссылаясь на говоренное мной выше о трудности констатирования галлюцинации у некоторых несомненных галлюцинантов во время самой болезни, я полагаю, что в этом случае Кальбаума вовсе не исключена возможность разговора больной с «голосами». Мое недоверие здесь тем позволительнее, что сам автор сообщает относительно своей больной следующее: «От самой больной нельзя было добиться точного объяснения относительно таких явлений, не было ли основанием их одной или нескольких галлюцинаций; при расспросах по поводу их она большей частью очень раздражалась и вообще уклонялась от подробных объяснений, показывая, впрочем, полную убежденность в действительности самих происшествий». – Прим. авт.
76
Victor Kandinsky. Zur. Lehre von den Hallucinationen. Arch. f. Psychiatrie. Bd. XI. Heft 2; Медицинское Обозрение. 1880. Июнь. Значительный запас наблюдений, собранных мной позже, в существенных чертах подтверждает все выводы, сделанные мной в только что цитированной беглой заметке. Прибавлю, что в последней я не указывал разницы между галлюцинациями и псевдогаллюцинациями не потому, чтобы тогда еще не сознавал этого различия, а просто потому, что в коротком предварительном сообщении не находил возможным провести это различение надлежащим образом; кроме того, еще не чувствуя тогда себя достаточно вооруженным, чтобы открыть кампанию на собственный страх, я предпочел присоединиться к тому из существующих воззрений, под которое факты, мной замеченные, казались мне тогда наиболее подходящими..В. Зандер (Eulenburg’s Real-Encyclopadie, XII, р. 538) пишет: «Кандинский (сказав, что галлюцинации не имеют вовсе постоянной связи с воспоминаниями) упускает из виду при этом, что очень большая часть переходов мыслей от одной к другой совершается бессознательно, и поэтому часто какое-нибудь представление появляется, по-видимому, без непосредственной связи с другими». Я не только этого не упустил из виду, но именно и хотел фактами показать, что в основании галлюцинаций часто бывают бессознательно появляющиеся представления, не имеющие никакого логического соотношения с мыслями и чувственными представлениями, движущимися в сознании. Конечно, эти факты не благоприятствуют той теории, по которой проецирование представлений наружу зависит от степени интенсивности последних, ибо тогда действительно становится непонятным, почему «проецируются наружу» представления, остающиеся, вследствие своей малой интенсивности, под порогом сознания, напротив, сознательные мысли и живые (вследствие болезни чрезвычайно в интенсивности своей усиленные) образы воспоминания и фантазии в галлюцинации не превращаются. – Прим. авт.
77
Так, из известных наблюдателей, Фехнер отличается весьма слабым воображением: он почти совсем не может воспроизводить красок, очертания же получаются в его воспроизведении очень неопределенными и смутными (Elemente der Psychophysik. II, p. 470). Горвиц говорить o себе почти то же самое. И. Мюллер, по-видимому, не мог иметь расцвеченных образов воспоминания и фантазии, ибо знал лишь «Blendungsbilder» и «leuchtende Phantasmen» (галлюцинации), о пластической же деятельности фантазии он говорит, что она разграничивает формы в поле зрения независимо от представления красок (Ueber die phant. Gesichtserschein. Coblenz. 1826. Р. 44 и 75). Я должен признаться, что я плохо понимаю пластическую деятельность фантазии без воспроизведения красок. Для меня весьма легко представлять себе вещи так, как они являются мне в действительности, т. е. окрашенными и в различных оттенках освещения. Если я захочу представить себе, в светлом или темном поле зрения, одни лишь формы и очертания и если притом эти очертания не должны быть образованы темными, светлыми или цветными линиями, я принужден прибегнуть к постороннему моменту, именно к помощи представлений (хотя бы и воспроизведенных) движений глаз. Из известных авторов способностью живого чувственного представления обладают Г. Мейер, Гаген, Корнелиус, Спенсер и мн. друг. Г. Мейер путем упражнения научился вызывать у себя, вместо живых и цветных образов воспоминания, даже настоящие галлюцинации зрения, частью по произволу (Physiol. der Nervenfaser, р. 240). Корнелиус, вспоминая знакомые зрительные объекты, весьма живо воспроизводил не только их формы, но и их цвета; он ясно и резко мог представить себе ряд цветов, как, например, в солнечном спектре, равно как и ряд различных оттенков одного и того же цвета (Ueber Wechselwirkung zwischen Leib und Seele, p. 76). – Прим. авт.
78
Оспаривая старое воззрение, по которому характерным признаком галлюцинаций считалось проектирование в пространстве, Гаген справедливо говорит: «Мы проецируем наружу все наши представления, насколько последние суть воспроизведения действительных восприятий; однако, несмотря на такое проецирование, мы прекрасно знаем, что этим представлениям нет соответствующего внешнего объекта» (Zeitschr. f. Psychiatr. XXV. Р. 34). – Прим. авт.
79
Mop. Бенедикт искал причину интенсивности действия прямого чувственного впечатления тоже в том, что с непосредственным впечатлением всегда соединяется масса побочных представлений, которых будто бы не бывает при представлениях воспроизведенных (Die psych. Functionen des Gehirnes. Wiener Klinik. I (1875). Р. 199). И еще раньше Корнелиус видел разницу между образом воспоминаний и непосредственным восприятием преимущественно в том, что первому недостает известного рода живости (но не ясности), свойственной действительному восприятию и зависящей от побочных ощущений (например, мышечные ощущения в глазе), которые всегда возбуждаются при действительном чувственном ощущении. – Прим. авт.
80
Возможность центробежного распространения возбуждения по чувствительным путям при данных (нормальных) условиях соединения их концов ничем не доказана, и в теории галлюцинаций теперь, когда открыты чувствительные кортикальные центры, можно без большого труда обойтись без такой вообще маловероятной гипотезы. Несомненно, что нервные волокна вообще способны проводить в обоих направлениях; но при данных условиях соединения их концов с совершенно разно функционирующими нервными аппаратами (так, например, зрительный нерв одним концом своим соединен с периферическим аппаратом, – сетчаткой, а другим – с клетками четырехолмия) или с центрами разного порядка (чувствительные волокна coronae radiatae) проведение действительного возбуждения возможно только в одном направлении. Телеграфная проволока способна проводить ток тоже в обоих направлениях; но если на станции А она соединена с отправляющим аппаратом телеграфа, а на станции В – с аппаратом получающим, то на ней можно передавать депеши лишь со станции А на станцию В, но никак не в обратном направлении. Разумеется, если мы переложим проволоку так, что концом, которым она была раньше в соединении с А, она будет теперь соединена с В, ток в проволоке будет идти в направлении, обратном против того, как он шел в нем раньше, однако все же таки можно будет передавать депеши по-прежнему от станции А на станцию В, но не обратно. – Прим. авт.
81
Если здесь идет речь о распространении, в направлении от коры к периферии, состояния повышенной возбудимости, то против возможности распространения такого состояния в центробежном направлении я не стану возражать; но тогда по-прежнему остается открытым вопрос об исходной точке данной конкретной галлюцинации. Естественно, что чувственный нервный аппарат, находясь в состоянии возвышенной возбудимости, приходит в действительное возбуждение от действия сравнительно ничтожных внешних или внутренних раздражителей; но где же, при существовании общего состояния усиленной возбудимости, исходная точка действительного возбуждения – в периферическом ли нервном органе чувства, в субкортикальном ли центре или в мозговой коре? Если в коре, то может ли отсюда действительное чувственное возбуждение (а не состояние возвышенной возбудимости, которое в данном случае ничего не объясняет) распространяться центробежно по всему центростремительному тракту (вдобавок еще прерываемому субкортикальными узловыми массами) от коры полушарий до периферических нервных окончаний?.. Вот в чем вопрос. – Прим. авт.
82
Нет ничего в сознании, чего бы не было раньше в ощущении. (лат.). – Основное положение сенсуалистов, сформулированное английским философом Дж. Локком в его трактате «Опыт о человеческом разуме». – прим. ред.
83
Видя в галлюцинациях не что иное, как состояние сознания, я не понимаю бессознательности галлюцинаций, подобных, например, получавшимся в опытах Пастернацкого. Последний отделял у собак горизонтальным разрезом всю мозговую кору от подлежащего белого вещества и впрыскивал в вены животного некоторое количество полынной эссенции, причем получал вместо кортикальной эпилепсии галлюцинации; опыты приводятся в доказательство, что местом происхождения галлюцинаций служат субкортикальные центры (I. Pasternatzky. Sur le siege de Pepilepsie corticale et des hallucinations. Comptes rendues de l’Academie des sciences. Т. 93, № 2 (1881). Впрочем, путем совершенно подобных же опытов Данилло (Influence de l’alcool ethylique et de lessence de l’absinthe sur les fonctions motrices du cerveau. Arch. de physiol. 1882. Septeiubre-Octobre) пришел к результату совершенно противоположному. – Прим. авт.
84
В качестве противника сенсориального центрифугализма я не стою особняком; одинаково со мной смотрят на дело Мейнерт (Ueber Fotschr. im Verstandnisse der krankh. psych. Zustande. 1878. Р. 49; von den Hallucinationen. Wien, media Blatter 1879. № 9) и Арндт (Lehrb. der Psychiatrie. Wien u. Leipz. 1883. Р. 138). – Прим. авт.
85
В воздействии центра абстрактной мысли на центр чувственного представления нет никакой центрифугальности; оба эти центра принадлежат к одному порядку, и центр чувственный в известном смысле даже важнее, так как из него, путем дифференциации функций, мог получиться и центр мышления. Впрочем, здесь можно смотреть на дело двояко. Во-первых, каждый интрацентральный кортикальный путь может быть представлен нам наподобие одной телеграфной проволоки, на каждом из концов своих имеющей как отправляющий, так и записывающий прибор телеграфа; другими словами, можно допустить, что по одним и тем же интрацентральным путям возбуждение может передаваться как от кортикального чувственного центра в центр абстрактного представления, так и обратно (разумеется, только не одновременно в обоих направлениях). Во-вторых, ничто не мешает нам предположить, что для проведения возбуждения от центров абстрактного представления к кортикальным чувственным центрам, сообщающим представлению чувственный характер, существуют пути, особые от тех, которые ведут от кортикальных чувственных центров к органу преапперцепции. – Прим. авт.
86
Один из моих больных, Петр., в первом периоде острой идеофрении горько жаловался мне, что он боится «совсем сойти с ума», потому что против своей воли он принужден «образить»; последним словом больной хотел выразить, что у него всякое абстрактное представление, наперекор его воле, тотчас же принимает конкретную, резко чувственную форму, т. е. превращается в весьма живые и отчетливые образы воспоминания и фантазии. В это время зрительных галлюцинаций у него не было, но вскоре появились и они. При лечении большими дозами опия в этом случае весьма скоро наступило выздоровление; впрочем, этот больной впадал в острую идеофрению уже в четвертый раз, с промежутками в несколько лет, и приступы, равно как и продолжительность болезни, были каждый раз приблизительно одинаковы (ideophrenia periodica). – Прим. авт.
87
Моя теория совсем не совпадает с теориею Тамбурини. Последний при обсуждении вопроса о галлюцинациях вовсе не вдавался в психологические соображения и не принимал в расчет, подобно мне, состояния сознания; признав за место происхождения галлюцинаций чувственные центры коры, он, по примеру прежних авторов, просто прибег к гипотезе центрифугального распространения возбуждения с мозговой коры по всему сенсориальному пути до самой периферии. Я же резко отличаю кортикальные галлюцинации от тех, для произведения которых необходимо участие субкортикальных центров, и совершенно отвергаю сенсориальный центрифугализм. – Прим. авт.
88
В первом издании работа носила следующее название: «Нервно-психический контагий и душевные эпидемии» (Нервно-психический контагий и душевные эпидемии… – М.: Издание книгопродавца А. Ланг, 1881. – 235 с.). Здесь и далее: контагий – (от лат. зараза) – Заразное начало, могущее служить к переносу болезни от одного к другому. – Прим. ред.
89
«Увы! хотя бы он был зарыт в погребе или завален камнями, и хотя бы время уничтожило его истлевшее тело, мир увидит его кости!» – Прим. авт.
90
Анестезией в медицине называется вообще потеря чувствительности; анальгезией – потеря чувства боли, при сохраненной способности осязания; если резать больного по анальгезическому месту, то боли он не чувствует, тогда как чувствует вполне ясно прикосновение холодного ножа.
91
Подробное описание различных случаев эпидемической демономании и других нервно-психических эпидемий XV, XVI, XVII и XVIII столетий заключается в классическом труде Calmeil «De la folie, consideree au point de vue pathologique, philosophique, historique et judiciaire», 1845.