свою первую книгу, «Мечты и звуки», справедливо раскритикованную Белинским, скупал и уничтожал. До нас дошло не так уж много экземпляров этого сборника. К Фету, выпустившему в 1840 году «Лирический Пантеон», слава пришла позднее.
Многие считают, что забытый, никому не известный автор — это, как правило, бездарность, не создавшая ничего достойного памяти потомков. Такое мнение широко распространено, но не имеет веского основания. Прежде всего, десятки старинных песен, тексты которых известны каждому с младенчества; их знают на память миллионы, но авторы слов ведомы лишь специалистам.
Всем знакома песня «Среди долины ровныя…», но кто помнит ее творца — поэта-ученого Мерзлякова? Нет, думается, русского человека, не слышавшего песни «Из-за острова на стрежень…», но создателя ее, одаренного поэта Д. Садовникова, назовут лишь немногие. Кто не вспомнит, увидев море созревшего хлеба, строку «Нива моя, нива, нива золотая…», но очень немногие назовут автора — поэтессу Юлию Жадовскую.
Берем в руки книгу «Досуги сельского жителя». Автор ее — ярославский крестьянин Федор Слепушкин, чей талант был замечен в свое время Пушкиным, восхищавшимся такими стихотворениями, как «Святки», «Масленица», «Изба». И. Н. Розанов буквально открыл для читателей стихи Егора Алипанова, который впервые в нашей литературе воспел труд рабочего. Ошибались те, кто трактовал стихи Алипанова как «литературный сор». Вот скромная книжечка забытого поэта. Прочтем четверостишие:
Под дерном сим сокрыт убогий дровосек,
Людьми пренебрежен, он в бедности жил век.
О участи его порадуйся, прохожий:
Теперь в соседстве он с богатым и вельможей.
Ведь неплохо сказано?! От этой строфы не отказался бы и куда более известный стихотворец.
Особняком стоят в библиотеке анонимные книги, литературные обманы и подделки. Историю одной из них, изданной в 1835 году, разузнал ее пытливый владелец. На титульном листе написано «Собрание стихотворений». Фамилия автора не указана, а сзади на обложке неожиданное откровенное признание: «Уговорили выпустить». В книге 14 стихотворений. Одно из них, «Розы», начинается словами: «Как хороши, как свежи были розы…». Кто же их автор? Читатель, очевидно, помнит, что есть у Тургенева в прозе именно так и названное: «Как хороши, как свежи были розы…». А первые слова в нем таковы: «Где-то, когда-то, давно-давно тому назад, я прочел одно стихотворение…». Значит, перед нами книга, содержащая произведение, которое запало в душу Тургенева. Автор знаменитой строки «Как хороши, как свежи были розы…» — Иван Мятлев, поэт, хорошо известный в литературных кругах своего времени. Он создавал коллективные стихотворения вместе с Пушкиным и Вяземским; Лермонтов упоминал его как «Ишку Мятлева». По-видимому, поэт-юморист, написавший впоследствии «Сенсации и замечания госпожи Курдюковой…», стеснялся выпускать в свет книгу задушевных лирических стихов.
К сожалению, Иван Никанорович не успел составить подробную библиографию принадлежащих ему книг, хотя неоднократно выступал в печати с рассказами о своих раритетах. И последняя статья Розанова — «О редкой книге», — опубликованная в первом сборнике «Книга» Всесоюзной книжной палаты, была написана по материалам его библиотеки.
Вдова профессора Ксения Александровна Марцишевская, подарившая библиотеку Розанова Музею А. С. Пушкина, составила вместе с музейными сотрудниками научную опись этого редкостного собрания.
Увлекательное путешествие в страну поэзии совершают сотни и тысячи людей, осматривающих розановское книжное собрание в Пушкинском музее в Москве или обращающихся к прекрасно изданному каталогу розановской библиотеки, которая воспринимается как энциклопедический свод русского стиха.
1961 год.
ПРЕДАНЬЯ СТАРИНЫ ГЛУБОКОЙ
В этих тихих комнатах вспоминаешь о том, что в некогда известном всей Москве доме Пашкова помещался Румянцевский музей. Отдел рукописей Ленинской библиотеки сохраняет до сих пор в своем облике музейные черты. В шкафах, в особых приспособлениях и на столах — фолианты, пришедшие из глубины веков.
Вот книга, которую мог держать в руках Владимир Мономах, воин и политик, охотник и философ, размышлявший на склоне лет своих: «Что такое человек, как подумаешь о нем? Как небо устроено, или как солнце, или как луна, или как звезды, и тьма, и свет?..» Вот под стеклом лежит летопись, открытая на странице, где записан красочный рассказ о волхве, предсказавшем вещему Олегу смерть от любимого коня.
Я листаю страницы «Златой цепи» — сборника, содержащего грозные поучения Серапиона Владимирского, мрачного пророка русского средневековья. Нельзя не вздрогнуть от слов, начертанных в другом сборнике: «Друзья мои и ближние мои отказались от меня, ибо не поставил перед ними трапезы с многоразличными яствами. Многие ведь дружат со мной, опуская руку со мной в солонку, а в несчастье как враги обретаются и даже помогают поставить мне подножку; глазами плачут со мной, а сердцем смеются надо мной». Конечно же, это «Слово Даниила Заточника», представленное на постоянной выставке отличным списком XVI века.
Здесь же, на выставке, находятся книги, знаменующие целые эпохи в народной жизни: «Киево-Печерский патерик», «Житие Александра Невского», «История Казанского царства», «Повесть о разорении Рязани Батыем»… Впечатление от встречи с древними рукописями усиливается живописными панно (рядом со стеллажами). Художники наших дней, оформляя выставку, воспроизвели в своих работах мотивы миниатюр летописей, орнаменты, буквицы, старинные заставки. Живое дыхание столетий ощущаешь и тогда, когда из футлярчика достается свиток XVII века и звучат слова, раздававшиеся в приказных избах того времени. Мы, читатели, редко заглядываем в специальные издания, публикующие подлинные исторические документы. Между тем в грамотах, отписках, челобитных — голоса и интонации невыдуманных людей. Красивым бойким почерком дьяк записывал слова Ивана Грозного, адресованные воеводам Сабурову и Волынскому: «И вы то чините негораздо, что к вам из Юрьева о наших делах пишут, и вы того не слушаете, о наших делах не радеете… И вашим нераденьем и оплошкою в том учинится нашим новым немецким городам какая поруха, и вам в том от нас быти в великой опале и в казни». Представляю, как перепугались Сабуров и Волынский, получив столь недвусмысленное предупреждение от царя, не бросавшего слов на ветер. Всего несколько слов из грамоты, а перед нами лицо эпохи.
…Древняя Русь ценила книги как редчайшие сокровища. Иметь несколько книг — это означало обладать целым состоянием. «Повесть временных лет» называет книги реками, поящими вселенную мудростью неизмеримой глубины. «Если прилежно поищешь в книгах мудрости, — замечал летописец, — то найдешь великую пользу душе своей».
Многие рукописи одевались в массивные переплеты-оклады, украшались драгоценными камнями и многоцветными сияющими эмалями. Когда я вижу на темно-серебристом фоне оклада голубовато-зеленое пятно, излучающее неожиданно радостный, светлый и глубокий свет, то моему взору представляются образы и события прошлого, свидетелем которого был этот драгоценный камень. В глубине камня — и зарево пожаров, и праздничное полыханье свечей, и глаза воинов, и изнуренные лица подвижников…
Драгоценным камнем, ограненным великим мастером — Временем, можно назвать древнерусскую литературу, богатства которой мы еще только начинаем в полной мере осознавать. Год от года глубже мы проникаем в смысл словесности, складывавшейся столетиями, перечитываем старые литературные памятники и все более убеждаемся в их художественной силе.
XX век открыл и почувствовал русскую икону как явление искусства. Для этого потребовалось понять условный язык давней живописи, доступный всем в старину и забытый позднее. Если изограф рисовал святого выше ростом, чем палаты или горки, если дерево изображалось крохотным по сравнению с библейским персонажем, то это вовсе не означает, что художник не знал, что такое пропорции. Иконник хотел рассказать о святом или о какой-то стороне его характера и рисовал, скажем, Фрола и Лавра — покровителей коней — значительно выше, чем пасущихся животных. Святые — на первом плане, все остальное подчиненно, второстепенно — будь то люди, живописный или архитектурный пейзаж, орнамент.
Такого рода условности существовали и в древнерусской литературе. Писатель должен был сообщить о герое лишь важное, существенное. Введение в повествование, например, окружающих бытовых подробностей противоречило бы тогдашнему литературному этикету, снижало бы ореол величия героя, его духовность и значение.
Иным был и средневековый читатель.
«Каждое произведение Древней Руси рассчитано не на обычное, беглое чтение, а на прилежное „книжное почитание“ в поисках книжной мудрости и книжного наставления, — пишет Д. С. Лихачев. — Если бы можно было представить себе древнерусского читателя за чтением его любовно переписанных от руки книг, то, наверное, это чтение было особенно истовым, торжественным и благоговейным».
Не случайно на старых книгах встречаются записи: «Горе тому, кто черкает у книг по полям, на том свете бесы исчеркают ему лицо железом», «Эту книгу ни продати, ни отдати нельзя», «Аще где криво написал, то не кляните меня, грешного раба…» Читатель книг ощущал себя приобщенным к вечной мудрости мира; создателями сочинений, как правило анонимных, выступали люди большой культуры, искренне заботившиеся о судьбах своей родины, мыслившие во вселенских масштабах.
Знаменитая русская летопись «Повесть временных лет», определившая на много веков исторические представления наших соотечественников, поражает своей грандиозностью, сплавом достоверных фактов с очаровательными народными легендами. Составленная из разножанровых отрывков, созданных в несхожие эпохи, она — единое художественное целое, включившее в себя сведения о жизни страны, войнах и разорениях, характеристики князей, похвалы героям, плачи о погибших, дипломатическую и придворную хронику, сказания о чудесах, назидания потомкам. И все это — в непринужденной форме, поразительно емкой и лаконичной.