Но письма Ромена Роллана были не единственным сокровищем в коллекции учителя-краеведа. Как-то в груде макулатуры, собранной школьниками, Азинков обратил внимание на приходно-расходную рукописную тетрадь, в которую меленковский почтмейстер в начале прошлого века вписывал почтовые отправления и получения. На оборотных листах тетради были написаны советы, как уберечься от болезни, «от дурного глазу», как отвести злую порчу. Некоторые полезные медицинские советы соседствовали с наивными, даже смешными, разумеется с нашей, современной точки зрения. Учитель сразу понял, что перед ним записи по народной медицине.
В ней заключен опыт, собранный веками людьми, жившими в постоянном, близком и непосредственном общении с природой.
Много времени потратил старый учитель на расшифровку и прочтение текста, написанного, кстати говоря, удивительно поэтичным, образным языком.
Судя по неудовлетворительной сохранности рукописи (некоторые листы разорваны, а частично и вырваны), можно уверенно заключить, что она была в частом употреблении.
На последней странице рукописи выведено: «Конец травам». Переписчик «Сказания» был человеком не очень грамотным. Он употреблял характерное для Меленковского уезда цоканье (вместо буквы «ч» писал «ц»).
Некоторые советы, приводимые собирателем «Сказания о травах», полны суеверия. Таков, например, совет: «Если собираешься жениться и хочешь с женою жить ласково, найди траву царевы очи, с нею семейная жизнь наладится».
Но вместе с тем в рукописи есть и чисто утилитарные поверья. «Трава-крапива, — говорится в „Сказании“, — лечебную силу имеет, у кого ногу корчит или кого собака бешеная укусит». Чернобыльник, пишется далее, помогает при головных болях, его же следует применять «егда томится арженица» (роженица). Как весьма «доброе зелие» рекомендуется трава проскурник. Эту траву подобает есть «на тощее сердце». Богородицы на трава, утверждает автор, полезна матерям.
Возвратившись из Меленок, я написал для газеты небольшие заметки об учителе-собирателе. Через несколько недель Азинков прислал мне письмо, в котором душевно благодарил за сказанные о нем добрые слова и просил совета, как поступить с находкой. Дело в том, что к Азинкову обратилось несколько организаций и частных лиц с предложением о покупке редкой рукописи. Я еще не успел сесть за письмо в лесной городок, как поутру зазвонил телефон и в трубке загудел незнакомый голос:
— С вами говорят из медицинской академии…
Оказывается, Академия медицинских наук СССР тщательно собирает все «травники» и готовит их к изданию. Труд учителя-энтузиаста из мещерской стороны ныне стал составной частью большого труда.
Теперь трудно представить себе город Ковров начала тридцатых годов прошлого века. На старинной выцветшей литографии мы видим одноэтажные домики в вишневых садах, улицы, поросшие густой травой, хлебные амбары возле пристани на берегу Клязьмы. В провинциальном приречном городке жизнь текла по домостроевскому укладу, однообразно и неторопливо.
Но однажды сонное спокойствие было нарушено четкой барабанной дробью. В город вошел Московский пехотный полк. Совсем недавно полк был в горячих делах на Кавказе. Солдаты показывали рубцы на теле, полученные в сражениях при Чир-Юрте и Герменчуге. Ветераны рассказывали о памятном всем переходе через Орел, Воронеж, Новочеркасск, Ставрополь…
Появление полка — немаловажное событие для ковровских жителей. В лучших домах принимали офицеров с распростертыми объятиями. Нашлись друзья и для Александра Полежаева.
Трагична судьба поэта — автора сатирической поэмы «Сашка». Будучи студентом Московского университета, он снискал известность остроумными стихами. Особенно большое распространение получила его поэма. В самых сатирических тонах поэт описал похождения студента, его схватки с полицией и т. д. По приказу Николая I Полежаев был уволен из студентов, определен унтер-офицером в полк, а затем разжалован в рядовые. Лишь за храбрость и отвагу, проявленные в боях, ему было присвоено позднее, незадолго до прихода в Ковров, звание унтер-офицера. Здоровье Полежаева было основательно подорвано, он начал глохнуть. Поэт зло высмеивал сочинителей, восхищавшихся экзотикой кавказской военной жизни, в реалистических тонах описывал тягостный солдатский бранный труд.
Их мочит дождь, их сушит пыль…
Идут — и живы, слава богу!
Друзья, поверьте, это быль!
Я сам, что делать, понемногу
Узнал походную тревогу,
И кто что хочет говори,
А я, как демон безобразный,
В поту, усталый и в пыли,
Мочил нередко сухари
В воде болотистой и грязной.
Полежаев радовался переводу в Ковров. В послании к А. П. Лозовскому поэт писал о себе:
И я без грусти и тоски
Покинул бранные станицы…
В то время в городах Владимирской губернии уже было немало разночинной молодежи. И хотя следов вольномыслия почти невозможно обнаружить в печатных источниках того времени, в тайных рапортах агентов полиции и жандармерии приводилось немало любопытных фактов. Так, например, в 1830 году губернатор секретно доносил в Петербург, что в районе Мурома появились «возмутительные листовки», в которых говорилось о том, что владимирские дворяне худо обращаются с крестьянами, что необходимо уничтожить крепостное право и т. д.
Среди разночинцев в Коврове самой яркой фигурой был Николай Ильич Шаганов. С ним-то и подружился опальный поэт.
Это был весьма начитанный человек, он мыслил самостоятельно и был на голову выше окружавшей его провинциальной среды. Шаганов — потомок старинного купеческого рода. Он принадлежал к тому поколению, которое воспитывалось под влиянием «грозы двенадцатого года». Уже в раннем детстве он с восторгом слушал рассказы о подвигах русских солдат в борьбе против наполеоновских полчищ, о военных походах. Навсегда запомнилось мальчику, как в их доме отдыхали три пленных французских генерала, конвоируемые через Ковров в Нижний Новгород.
Любимым поэтом Николая Шаганова был Шиллер, которого он читал в подлиннике. С жадным вниманием слушал юноша передаваемые шепотом вести о восстании декабристов, об их скорбной участи. Жители Владимирской губернии выписывали немало журналов, в которых до 1826 года активно сотрудничали декабристы. У нас нет данных о том, читал ли Шаганов «Полярную звезду», «Невского зрителя», «Соревнователя просвещения», зато мы точно знаем, что Шаганов увлекался новиковскими журналами, издававшимися еще в XVIII веке. Это было достойное чтение, если вспомнить, что на новиковских сочинениях воспитывались многие из будущих декабристов. Нет ничего удивительного в том, что поклонник Шиллера и старомодных книг XVIII века, наполненных вольнодумными мыслями, решил образовать в Коврове тайное общество молодых людей.
Для секретных собраний была выбрана комната в еще не отстроенном доме Шаганова-отца. Молодые люди толковали «о Шиллере, о славе, о любви», обсуждали прочитанные книги.
В маленьком городке шагановские сходки не могли долго оставаться незамеченными. Один прокутившийся молодой человек, видимо в порыве «раскаяния» или желая восстановить в глазах властей свою подмоченную репутацию, сделал тайное явным. Город был переполошен облавой, устроенной на шагановский кружок, который захватили на месте. Однако дело скоро уладилось. Шаганов-отец все же владел лавкой красного товара, амбарами, двумя домами…
Полежаев и Шаганов быстро сблизились и полюбили друг друга. Уже в глубокой старости вспоминал Николай Ильич о своих беседах с опальным поэтом. Полежаев переписал для своего нового друга стихотворение-памфлет «Четыре нации», строфа из которого в рукописях обошла затем всю страну.
Не мог не рассказывать он и о своем свидании с Николаем I, про которого современники говорили, что он обладает взглядом гремучей змеи. Позднее Герцен, со слов Полежаева, описал эту встречу. Полежаева ночью привезли во дворец, и Николай приказал поэту читать «Сашку» вслух. «Волнение Полежаева, — пишет Герцен, — было так сильно, что он не мог читать. Взгляд Николая неподвижно остановился на нем. Я знаю этот взгляд и ни одного не знаю страшнее, безнадежнее этого серо-бесцветного, холодного, оловянного взгляда.
— Я не могу, — сказал Полежаев.
— Читай! — закричал высочайший фельдфебель.
Этот крик воротил силу Полежаеву, он развернул тетрадь. „Никогда, — говорил он, — я не видывал „Сашку“ так переписанного и на такой славной бумаге“.
Сначала ему было трудно читать, потом, воодушевляясь более и более, он громко и живо дочитал поэму до конца. В местах, особенно резких, государь делал знак рукой министру. Министр закрывал глаза от ужаса.
— Что скажете? — спросил Николай по окончании чтения. — Я положу предел этому разврату, это все еще следы, последние остатки, я их искореню…»
У Шаганова скопилось несколько тетрадей со стихами Полежаева. Было в них и неизвестное стихотворение «Ренегат». Из него дошли лишь две строки:
Мир создал бог,
Но кто же создал бога…
Но этой дружбе не суждено было продолжиться. Тяжелые испытания ждали поэта.
Исследователи творчества Полежаева, в частности автор многих книг о поэте И. Д. Воронин, считают, что пребывание изгнанника в Коврове способствовало развитию его демократических взглядов.
Много различных передряг предстояло пережить Шаганову в омуте провинциальной жизни. Одно время он сотрудничал во владимирской газете. По утверждению современников, обширная библиотека и находившиеся в ней рукописи Николая Ильича были расхищены во время его продолжительной болезни: перед смертью Шаганов ослеп.
Мы, вероятно, ничего бы не знали об идейной близости и дружбе Шаганова с замечательным русским поэтом, если бы рассказы об этом не были бы записаны владимирскими краеведами.
В конце прошлого века промелькнуло беглое сообщение о пропаже тетрадей с полежаевскими стихами. Но ковровские старожилы и ныне упрямо утверждают, что видели тетради со стихотворениями Полежаева еще в 1939 году. Конечно, стихи Полежаева расходились в многочисленных списках, и трудно сказать, выплывали ли на белый свет шагановские тетради или они безвозвратно утрачены.