днем по порожкам к дверям храма. Страх был таким огромным, что они не смогли войти в церковь.
После этого женщина ушла в секту пятидесятников и уже теперь агитировала меня за нее, потому что «у них» нет даже тени страха, а только «прекрасные люди» и некий «Живой Бог». Что же касается мужчины… о нем как-то не просто сказать… он никуда не ушел. Не ушел к сектантам и не вошел в храм. Он словно так и остался стоять на порожках церкви. Наверное, внутренне он понимал, что уходить нельзя, а идти вперед ему мешал страх.
Что это, как ни внутренний, пусть и жуткий, опыт? У мужчины даже мысли не возникло пойти в секту, а женщина, особо не сомневаясь, объявила, что Православная церковь «плохая» и «не истинная», если она так отпугивает от себя людей.
Повторюсь, такие решения – уйти или остаться – принимаются только на основании личного опыта. И никакие слова (я имею в виду и свои, в разговоре с теми двумя людьми), тут никакой роли не играют. Потому что духовная жизнь человека всегда опережает его физическую жизнь. Именно этот опыт я и имею в виду. И у мужчины, и у женщины, уже было решение, еще до того, как они столкнулись со своим страхом.
Женщина убежала от страха, а мужчина, пусть и не справившись с ним, пусть оставаясь не месте, все-таки понимал куда ему нужно идти. Два выбора и два опыта. Какой из них правильнее?.. Верить, увернувшись от страха, как от вопиющей по отношению к себе несправедливости или еще не верить, но понимать, что правильна именно эта дорога, ведущая к вере? Пусть ты только стоишь на ней, пусть тебя остановила незримая и непонятная сила, но ты все-таки не уходишь с выбранного пути.
Глупый вопрос: если бы я был богом (именно таким, с маленькой буквы) кому бы из тех двух людей я первому попытался помочь и кого легче простил? Несомненно, я бы помог мужчине. Я объяснил бы ему, что нужно понять суть своего страха, вспомнить все, но уже не оправдывать это все, как раньше и как следствие какой-то причины, а взять всю вину на себя. Только на себя. И тогда страх отступит… Нет, он отступит не из жалости Бога к перегруженному грехом человеку, а просто так всегда бывает… И мне не хочется говорить здесь лишние слова о любви.
А почему бы я первой простил все-таки женщину? Потому что я часто вижу, как она возвращается вечером домой перегруженная сумками. У нее какие-то большие проблемы с дочерью и женщина всеми силами – как и любая мать – пытается ей помочь. Со своей православной «колокольни» я мог бы сказать, мол, она что-то не поняла, что-то недомыслила, чего-то испугалась… Но было ли у нее время на все эти понимания, в том числе и на размышления об истинности той или иной духовности? Сомневаюсь… Это с одной стороны, а с другой еще Достоевский устами отца Зосимы говорил о «деятельной любви к человеку». А что это как не деятельная любовь, когда мать всеми силами пытается спасти свою дочь?..
Мне, маленькому богу, очень жалко этих двух людей. Жалко до виноватой улыбки от горького чувства вины. Честное слово, как дети… Ведь один шаг, сделай только один шаг вперед, малыш! Но не возьмешь взрослого человека за руку, как ребенка и не потащишь за собой в Царство Небесное. Разве ты сталкер, церковный страж?..
Человек всегда один?.. Нет! Ведь если есть маленький бог, должен быть – не может не быть! – Большого. Я ли могу снять грех с души человека или Он? И мне ли самому Он не говорит: «Что же ты?.. Ну, сделай только шаг!» А я?.. А я научился ждать и терпеть. Ждать неизвестно чего и терпеть неизвестно зачем…
Боже, почему так жарко?!.. И почему мне трудно дышать? Я пытаюсь поднять руку и не могу. Вокруг – только тьма. Тьма пышет жаром так, что на груди жжет кожу.
Мысли начинают путаться… О чем я думал? Откуда-то выныривает и проплывает перед глазами, как ярко освещенное окно вагона в серой мгле, безразличная мысль: «Да какая разница о чем?.. Кажется, о мужчине и женщине, которые побоялись войти в церковь. А еще раньше котах… О Профессоре, Сиамской и Трехцветной».
А у них и имена были?
Да, были. Ты же сам их им дал. Удивительно, да?.. Кот и кошки имели имена, но не знали их. Наверное, этим человек отличается от животного – он знает не только свое имя.
Жар вокруг становится почти невыносимым. Я все-таки поднимаю руку, и пытаюсь разорвать темноту… Рука проваливается как в бездну.
Подожди, подожди просыпаться!.. А ты помнишь, как изменились глаза Профессора, Сиамской и Трехцветной, перед тем, как они исчезли? Они стали пустыми и тусклыми. Да, скорее всего животные не умеют думать как люди, но они – все трое – вдруг поняли, что у них больше нет надежды найти себе настоящий дом. А когда старый кот и кошки не только поняли, но и поверили в это, им вдруг стали не нужны ни люди, ни теплая колокольня, ни трапезная, ни огромный ящик с маковкой возле церкви.
Ты что-то о личном опыте говорил, а такой опыт, полученный в зимней стуже, и есть самый крайний и самый острый, как зазубренное лезвие. Конечно, тебе было жалко кошек, но чем ты мог помочь им и как?.. Разве ты мог дать им дом или, хотя бы, новую лживую надежду? А теперь подумай, разве такая надежда спасает, да и была ли она у них?.. Может быть, она просто делает гибель более мучительной, но во имя чего? Во имя человеческой доброты и нравственного отношения к более слабому?.. Но даже примитивному языческому идолу не приносят такие жестокие жертвы.
Жара проникает в мозг… Я вижу, как плавятся мои мысли. Они становятся красными и, медленно вращаясь по кругу, сливаются во что-то единое, похожее на расплавленную сталь.
Да, я все помню… И я знал, что Профессор, Сиамская и Трехцветная рано или поздно погибнут. Знал и, тем не менее, приносил им еду. Потому что у меня тоже была надежда. А когда они ели у моих ног, жалость в моей груди вдруг превращалась в зазубренное лезвие, потому что останавливалось время.
Это тоже личный опыт… И у каждого он свой. Но каким бы он не был, я верю, что свой личный опыт человек создает, а главное переделывает, сам.
Сам!
Вы слышите, дети? Нужно только сделать один маленький шаг…
Страж. 04. Ночь.
… Меня трясет за плечо жена.
Она испуганно говорит:
– Леша, Леша, проснись!
Я с трудом открываю глаза, вижу темноту и крохотный кусочек света откуда-то сбоку. Я лежу, уткнувшись носом в жаркую подушку, и не понимаю, что со мной происходит: это очередной сон или я уже проснулся?
– Ты кричал во сне, – говорит жена. – И ты горячий, как утюг.
Я поворачиваюсь на спину. Тело тяжелое и непослушное, как выброшенный на берег допотопный дредноут. Плохо… Я пытаюсь что-то сказать, но тут же сбиваюсь с мысли. Странное ощущение, что я еще сплю и вижу сон, не проходит.
Жена приподнимает мою голову, и я вижу горсточку таблеток на ее ладони.
– У тебя температура под сорок. Выпей…
Я снова пытаюсь сказать какие-то слова, но они приходят снова оттуда, из сна:
– Я не хотел… То есть я хотел просто погладить Трехцветную по голове, а потом… А потом она исчезла.
Жена громко говорит:
– Открой рот.
Я подчиняюсь и тут же чувствую медикаментозную горечь во рту.
– Пей.
Я послушно пью воду и, немного придя в себя, говорю:
– Только аспирин не нужен.
– Я знаю. Господи, зачем ты выходил чистить снег голый?!
Я пытаюсь улыбнуться… Что, совсем голый и даже без трусов, да?
Наташка кричит, что я последний дурак.
– Ты утром совсем здоровый пришел. У тебя же все прошло!.. Ты был веселый и добрый, как новогодний медведь. Неужели нельзя было надеть куртку?!
Можно было, можно… Только я очень сильно расстроился из-за рассказа. У меня ничего не получалось, понимаешь? Уже сейчас я не помню, что именно не получалось. Какие-то слова… Но, они, эти слова, уже давно стали мне чужими.
Кружится голова… Наташка сует мне под мышку термометр.
– Если за сорок, я вызову «скорую».
– Сколько сейчас времени? – я плохо вижу после сна без очков. Круглые часы на стене напротив плывут в густом тумане.
– Пол-третьего. Ты уснул, примерно, в десять и сразу стал храпеть и метаться. Потом заговорил…
Я перебиваю:
– Что?
– Бред какой-то про то, что все кончается… А, мол, вечность похожа на букет из ромашек и оборванных кончиков электрических проводов.
Я сажусь. Жена пытается меня удержать.
– Лежи, глупый.
Но мне просто необходимо встать.
– Мне в туалет нужно, – я опираюсь на плечо Наташки и встаю на ноги.
Ого!.. Меня тут же сильно бросает в сторону. Наташка ойкает и, что было силы, рвет меня за талию на себя. Она хватает меня за руку и шею, и валюсь я уже на нее. Наташке приходится удерживать меня от очередного крена.
– Может быть, пойдем ползком? – шучу я.
….Когда я снова ложусь на диван, Наташка снимает с меня майку и вытирает мокрое от пота тело прохладным полотенцем. Я чувствую сильный, какой-то кислый и удивительно неприятный запах своего пота.
– Наташ, тебе не противно?
– Что? – удивляется Наташка. Она на секунду замирает и смотрит на меня огромными, перепуганными глазами, но потом снова оживает, сердится и говорит: – Опять бредишь. Давай градусник.
Она недоверчиво и долго рассматривает блестящую стеклянную трубку.
– Сколько там?
– Тридцать девять и пять. Я все-таки вызову «скорую».
– Подожди… Я таблетки только что выпил.
– А сколько ждать?
– Ну, хотя бы полчаса.
Я закрываю глаза… Темнота похожа на ночную метель. Белые искры хлещут мне в лицо. Жарко!
«Снег лучше… Он – холодный».
К моему лицу снова прикасается влажное полотенце.
Я улыбаюсь и спрашиваю:
– Ты еще тут?
Жена принимает шутку.
– Нет, я это не я, а твое очередное литературное привидение.
Наташка в чем-то права… В определенной ситуации литературные привидения бесполезны как цветные бабочки над солнечным, ромашковым полем. Это все красиво, конечно, но реальная жизнь куда круче и жестче. Например, если бы не Наташка, часть пути в туалет мне пришлось бы проделать ползком. Чертова физиология очень ловко расправляется с любыми привидениями. Философствуешь ты или болеешь, рано или поздно физиология возьмет тебя за шкирку и вытряхнет из пыльного мешка с призраками.