Так вот, «подкусывание» происходит на очень тонкой грани между грубой шуткой и оскорблением. Вначале «подкусывают» осторожно, прощупывая почву и проверяя рекцию. Если собеседник «хавает» это (т. е. принимает, не давая отпора), шутки становятся наглее, злее и агрессивнее, пока не перерастают в прямые оскорбления. Естественно, отношение к жертве таких «подкусываний» становится соответствующим, и ее уже начинает гнобить весь дружный коллектив, рассказывающий друг другу об арестантском единстве. Более-менее адекватное меньшинство в этих подколках не участвует, оно вообще стараются держаться подальше от этой части лагерной жизни, но и помогать жертве никто не собирается…
У многих зеков есть «кони». «Конь» – это слуга. В «кони» можно попасть за косяки, в «кони» могут «прибить» (силой или хитростью против воли), «конем» можно стать по собственному желанию, если никто не помогает с воли. Если сидишь давно и наметан глаз, то, глядя на новичка, сразу и практически без ошибок понимаешь: «конь»!
Людей, которые будут «конями», определить довольно легко. У них на лицах есть некоторая печать «недалекости» и "косяковости".
«Конь» должен выполнять все поручения своего хозяина. Он готовит, стирает, греет воду на чай и мытье, бегает по разным поручениям, развлекает хозяина. Вообще, «коней» не жалеют и периодически гнобят, в зависимости от хозяев, и глумления бывают разные, пожестче или помягче. «Коней» периодически поколачивают за всевозможные косяки или чтобы помнили свое место.
Поначалу я не понимал и не принимал такого жесткого обращения. Но, пообщавшись с этой категорией зеков, понял, что по-другому с ними нельзя, по-другому, они не понимают. Более того, как только они чувствуют, что человек относится к ним более-менее нормально, сразу же пытаются сесть на шею. Они уважают только тех, кого боятся, поэтому чувство страха перед хозяином должно быть всегда.
Сколько забитых, запуганных, жалких «коней» я видел, с которыми хочется поделиться хоть чем-то, которым нужна поддержка. Но стоит им увидеть в тебе жалость, проблески доброты или слабинку… все: лучшее, что можешь от них ожидать, – нож в спину. После того, как я присмотрелся к большинству людей, попадающих в «кони», то понял: их нужно учить, учить и еще раз учить, в том числе, и физически, только в этом случае они способны к конструктивному диалогу. Естественно, не все настолько испорчены. Я и не стараюсь сгребать их в одну кучу, поскольку люди различаются, а я рассматриваю здесь общую картину, то есть говорю о большинстве.
«Конями» меняются, есть общественные «кони», выполняющие хозяйственные работы по отряду, а заодно просьбы заключенных. У «коней» работа есть всегда, но им за нее платят. Более того, хозяину часто приходится "разгребать косяки" за своим подопечным. Также хозяева своих «коней» кормят (сверх еды, которую дают в столовой) и одевают. В ообщем, полный соцпакет, не считая того, что «кони» ухитряются понемногу красть у своих хозяев. «Кони» в этом плане редко бывают чистоплотными. Держать «коня» по всем правилам сродни содержанию автомобиля на воле – довольно затратная статья расходов.
У моего знакомого, Художника, был помощник (сейчас в зоне любят называть «коней» более политкорректно: «помощник» или «младший семейник»). Мужичок плюгавенький, черный от пьянок на свободе, совсем без помощи с воли и с ясными глазами – без слез не взглянешь.
Мой знакомый, как человек широкой души, начал этого мужичка (назовем его Вася) подкармливать и поить чаем. А просил лишь, чтобы Вася готовил чай, который они вместе пили, и выполнял иногда мелкие просьбы. За это Василий получал огромные бонусы в виде сала, сигарет, сгущенки и неплохого отношения.
Со временем, Художника стала смущать крепость чифира (очень крепкий чай), который заваривал Вася. Он проследил за помощником. Оказалось, что тот ссыпает часть чая себе. Потом выяснилось, что Вася многое крал у Художника. А потом он вообще раскрылся как беспринципная сволочь.
Василия били ногами на промзоне сочувствующие люди, били не раз. Ему периодически давали тумаков в жилой зоне. На него кричали и ему пытались объяснять, что он ведет себя по-свински. Его уговаривали. Васю ничего не брало: он косячил, крал, пытался строить козни. В итоге, Художника это утомило и он отпустил Васю на вольный выпас. После чего, оказался, с Васиных слов, очень плохим человеком.
В зоне все разделяется на два уровня: то, о чем говорят и то, чем живут. Говорят обычно об арестантском единстве и взаимопомощи, поддержке, ответе за свои слова и прочих благородных идеалах. Живут же, ничего и никого не жалея в борьбе за "место под солнцем", стараясь унизить более слабого неприкрытым эгоизмом… Нечто подобное наблюдается и в обычной жизни, но с небольшим отличием: люди и условия немного разные, а, соответственно, и методы.
В МЛС на поверхность всплывают те, кто на свободе находится на задворках, маргиналы. Тюрьма – это их стихия, и остальным приходится принимать (по возможности, не полностью) правила игры…
Я освободился со стойким чувством неприязни и недоверия к двум категориям граждан (за исключением некоторых представителей в каждой из них): милиционерам, как классовым врагам, которые несколько лет, абсолютно не стесняясь в методах, портили мне жизнь, как заключенному, и к зекам, которые мне просто портили жизнь.
И вот что удивительно: многие освобождаются с этим чувством.
Глава XVIЗаочная форма… отношений
В ситуации, когда женское общество ограничивается лишь продавщицей в магазине, медсестрой и цензоршей, пытаешься использовать любую возможность пообщаться с противоположенным полом.
Когда в нашей зоне шел глобальный ремонт столовой, малярными работами там занимались довольно страшные тетки, пара из которых были молоды. Так вот у этих двух отбоя не было от мужиков, желавших хотя бы позаигрывать с ними. Точно так же зеки заигрывали в одном из белорусских СИЗО с девушками-охранниками, строили им глазки, отвешивали комплименты.
В зоне "голодные до женщин" заключенные, кем бы они ни были на свободе, становятся джентльменами. Как они, в большинстве случаев, отзываются о девушках между собой, писать не буду, потому что это довольно неприлично и неприятно.
Нехватка женского тепла, двуличность с женщинами и цинизм – главные факторы, определяющие отношение к "заочницам".
"Заохи", «заочницы» – девушки или женщины, познакомившиеся с зеком в Интернете, по телефону или по переписке. Отношения, которые при этом начинаются, можно назвать заочными.
Первый раз отношение зека к «заочнице» я увидел еще в СИЗО. В нашей «хате» (так называют камеру в следственном изоляторе) сидел мужик лет сорока пяти. Это был уже далеко не первый его срок. Мужик (назовем его Саша) давно выучил все тюремные уроки, и его ничего не могло удивить или заинтересовать – он все знал. Саша был мразью. Хотя и у него бывали проблески совести, но, в основном, все его поведение было замешано на трудно скрываемых эгоизме и жадности.
Саша, как опытный арестант, завел себе «заочницу» еще в СИЗО. Женщина была страшная до одури, и Саша это понимал. Когда он получал от нее очередную фотографию, то громко смеялся, говорил: "Мамочка родная", показывал фото нам, потом рвал его и выкидывал. После этого он садился писать ответ о своей беспощадной любви к этой "заочнице".
По Сашиным рассказам, у него были молодая жена и дети (не знаю, говорил ли он правду, – зекам, особенно тем, у которых уже несколько отсиженных сроков, верить нежелательно). Правда, получал он письма только от заочницы, но вполне вероятно, что, пройдя суровую лагерную жизнь, Саша знал: чем меньше личного ты берешь в тюрьму, тем спокойнее сидишь. На мое предположение, что такое отношение к «заочнице» несколько не комильфо, он ответил, что после отсидки, возможно, заедет к ней и отблагодарит. А сказать «спасибо» было за что: кроме наполненных флюидами писем и хорошего настроения, «заоха» пересылала Саше деньги на «отоварку» (тюремный магазин). Это был несомненный плюс отношений, который Саша очень ценил…
Естественно, после зоны у меня осталось много знакомых, некоторые из которых очень даже приличные люди. Готовясь к этому материалу, чтобы избежать однобокого суждения, я расспросил их об отношениях зеков к "заочницам".
Один из моих близких товарищей, очень талантливый художник, за свою неуемную энергию успел дважды побывать в зоне, получив относительно небольшие сроки. Второй раз он сидел на строгом режиме (там "мотают срок" люди, попавшие за решетку не впервой).
Я позвонил Художнику, чтобы выяснить его мнение о заочницах.
– О! На строгом режиме это вообще сплошные грязь и мрак! – сказал он мне. – Зеку от заочницы нужны три вещи: во-первых, ее полностью обнаженное фото – это хорошо; во-вторых, чтобы она присылала деньги, – это еще лучше, и, в-третьих, что было бы совсем великолепно, – чтобы «заочница» расписалась с зеком и периодически возила ему на свидания передачи и себя.
– Понимаешь, – продолжал Художник, – на строгом режиме, в отличие от той колонии, где мы с тобой сидели, практически у всех были мобильники. Зеки регистрировались на всех сайтах знакомств и в соцсетях, и искали там себе девушек. На общем режиме круг поиска был ограничен несколькими газетами знакомств, половина объявлений в которых заканчивалась фразой: "из МЛС не беспокоить". В Интернете же возможности для заключенных были гораздо шире.
Как только после отбоя выключали свет, зеки доставали телефоны и по полночи разговаривали со своими подругами. Они переживали, что их девушки куда-то пошли на ночь, давали советы, просто страдали. В общем, чувства у них были искренние и неподдельные. В этом плане зеки умеют сами себе врать. Некоторые «гнали» (переживали, на тюремном сленге) очень сильно и всерьез. При этом они могли спокойно показывать друг другу переписку с «заочницами» и их обнаженные фото. Поначалу ночные бдения меня сильно раздражали, мало того, что они мешали спать, становилось тошно от осознания всей этой лжи. Но потом я попривык и эта ситуация начала меня веселить.