А заработать в зоне было невозможно. Зеки вкалывали по восемь часов буквально за копейки. Конечно, есть несколько лагерей с относительно хорошими зарплатами, но и там сейчас ситуация тяжелая.
Зато можно было попробовать самому сделать что-то для себя или на продажу, не обманывая и не отбирая. Тем более, что у многих осужденных руки действительно «золотые». А сделав что-то раз, два, три, – начать ценить свой труд, а потом и чужой.
Но администрация была иного мнения: все, что делалось своими руками, называлось ширпотребом и безбожно отбиралось. Исключение – нарды и шахматы, хотя и они были на полулегальном положении.
Естественно, видя, что и милиция на правах сильного может отобрать все, что принадлежит им (не только ширпотреб, а вообще все!), у зеков складывалось определенное отношение как к вещам, так и к жизни, в целом. Во-первых, зачем нужно делать что-то самому, если все равно могут отнять? Лучше добыть нужную вещь более легким путем: обманом или силой – по крайней мере, не жаль, если «отшмонают» (заберут при обыске). Во-вторых, многие учились обходиться минимумом. С одной стороны, это неплохо, с другой же, у зека формируется уверенность: "Если я могу жить, почти ничего не имея, то так сможет жить, кто угодно!" И третье логическое заключение, следующее из политики администрации, причем, одно из самых опасных: не существует никакой частной собственности, все у всех можно отобрать! Ну и в-четвертых: если сделал что-то для себя, то нужно врать и изворачиваться, иначе отнимут! То есть честно жить слишком дорого.
Мы всегда лгали милиционерам. И чем дольше сидел зек, тем изощреннее и наглее становилась его ложь. Попав в лагерь, я не мог сначала вот так взять и соврать охраннику, из-за чего несколько раз чуть не получил нарушение по абсолютно пустяковым поводам. Но потом исправился, стал лгать и все наладилось.
Жизнь в зоне построена на системе запретов. Милиционеры так и говорят: "Все, что не разрешено, – запрещено!" А разрешено там очень и очень мало! Обычный поход в соседний отряд к знакомому – нарушение. Лежание днем на наре – тоже, хотя на него могут и закрыть глаза. Некоторое время было запрещено даже забирать с собой хлеб из столовой.
Зекам приходилось лавировать между запретами, их периодически отлавливали, и они врали, чтобы избежать наказания. Потому что во всех случаях правдивый ответ мог быть только один: невозможно загнать человека со всеми его потребностями в узкие рамки разрешений, выданных администрацией! Но этот ответ не удовлетворил бы охрану.
Зато милиционеров полностью устраивала ложь, которую придумывали зеки. Поэтому каждый раз перед тем, как что-то сделать или решить вопрос с администрацией, мы разрабатывали целую стратегию лжи. О том же, чтобы говорить правду, не было и речи.
Я помню нескольких ребят, которые, вместо того, чтобы утаить мелкие проступки, честно о них рассказали, и… получили нарушения. На возражения, что они сами рассказали правду, им отвечали, что они молодцы, но ничего поделать нельзя, c'est la vie.
Справедливости ради стоит отметить, что и милиция нам врала, – это был обоюдный процесс. Администрация тоже лгала, чтобы держать зеков в узде и успокаивать их, обещая различные улучшения быта и порядка содержания. Думаю, что никто из нас друг другу не верил…
Зона – это конвейер. Преступники проходят через нее сплошным потоком, и индивидуально с ними никто не работает.
Несмотря на то, что в колонии было несколько психологов, к ним никто из заключенных не обращался. Примерно раз в квартал они собирали отряд и проводили один и тот же тест с кучей стандартных вопросов. И все. Я не знаю ни одного случая, чтобы к кому-то из зеков подошел психолог и попробовал вникнуть в его жизнь. Более того, с точки зрения заключенных, это были самые ненужные милиционеры в зоне, поскольку не несли абсолютно никакой полезной нагрузки. Но это было не так!
После освобождения я узнал, что последние три года моего срока психологи проводили в лагере эксперимент. Это не была попытка разобраться в вопросе социализации осужденных после их освобождения. Не пытались психологи и решить проблему с исковерканными представлениями у них о моральных нормах. Нет, они собрали отряд, в котором создали очень тяжелые условия для жизни (окончательно отобрав минимальную свободу у зеков, постоянно придумывая все новые запреты) и наблюдали за поведением заключенных: станут ли те исправляться? Но зеки не исправлялись, они просто старались выжить.
Охранники – живые люди, со своими проблемами, семьями, карьерными передрягами. К зоне они относятся как к работе, не более. И, естественно, как любой человек, пытаются поменьше напрягаться, неся трудовую вахту. Милиционеры разработали много способов экономить энергию на работе. Как пример: за проступок одного наказывать всех. Так, найдя в тушенке, переданной зеку с воли, мобильник, запретили вообще все консервы, кроме купленных в «отоварке» (магазин в колонии).
На «химии» (исправительное учреждение открытого типа), где я сидел после зоны, пошли еще дальше. Там на собрании открыто заявили: "Теперь за «косяки» одного будут страдать все!" Поначалу пытались всю «химию» не выпускать на выходные в город (химикам по заявлению можно выходить на три часа в выходной день). Потом поняли, что это – перегиб и стали наказывать только соседей по комнате. Стоило «залететь» одному, и вся комната не выходила в город. И было абсолютно все равно, насколько исправился заключенный, какие у него заслуги, есть ли у него планы, ждет ли семья, – его не выпускали за чужую провинность. Я слышал, как осужденные милиционерам открыто сказали, что набьют лицо парню, из-за которого вся комната не вышла в город, после его возвращения из ШИЗО (штрафной изолятор)…
В зоне очень развито доносительство. Главные заводчики стукачей – оперативные работники или, попросту, опера. При помощи сексотов они ухитряются управлять жизнью в лагере, плести интриги, чтобы лишить кого-то из заключенных авторитета, или подсидеть коллег. Стукачи очень облегчают жизнь милиционерам!
Сексотам делают различные поблажки, но, самое главное, их без проблем освобождают досрочно. У меня всегда возникал вопрос: насколько можно считать стукача исправившейся личностью?
Зеки – люди с изначально сдвинутой шкалой моральных ценностей. И, по сути, зона должна возвращать их в общество, а не доламывать до конца. Конечно, работа с людьми – очень тяжелый, кропотливый труд, требующий полнейшей самоотдачи, но лень, желание сэкономить силы и энергию, простой «пофигизм» могут обернуться человеческой катастрофой: из просто "не ангела", при «правильном» подходе к делу и «хорошо поставленном» трудовом процессе можно получить настоящего "демона"…
Глава XXIIПятьдесят оттенков зека
Каждый человек в зоне – это характер, это судьба. Судьба тяжелая, иногда грустная, иногда довольно смешная и нелепая. И каждый человек в зоне – это свой путь в колонию, иногда не менее нелепый, чем судьба…
Несмотря на то, что заключенные считают себя вполне обычными представителями общества, это не так. В каждом из них есть что-то такое, что заставило рискнуть и пойти против закона. Иногда – задумываясь о последствиях своего поступка, иногда – нет.
Среди зеков встречались люди разных профессий, как гражданских, так и не очень.
Когда я поселился в спальне, главной мишенью для шуток там был мужичок на вид лет пятидесяти пяти. Морщинистый, седой, слегка взлохмаченный, главной отличительной чертой у которого были глаза. Он смотрел таким незамутненным, чистым и прозрачным взором, что казалось: "Вот человек простой, как пять копеек". И вел он себя соответствующе. Я до сих пор не могу решить, был ли этот мужичок дураком, или же слишком умным, – настолько ловко лавировал он на грани между чрезмерной хитростью и таким же идиотизмом. Звали его Толя, кличка была – Вертолет.
В начале моего срока в зоне считалось не комильфо быть «БСником» (БС – бывший сотрудник правоохранительных органов), их не любили, некоторых пытались бить, над многими жестко подшучивали. Степень отношения зависела от личности самого сотрудника.
Так вот, Толю постоянно доставали вопросом о том, БСник он или нет. Обычно зеки знали всех бывших милиционеров: о ком-то рассказывали сотрудники администрации, кто-то сам не скрывал, по кому-то это было видно, но, так или иначе, знали всех. О Вертолете достоверно никто ничего не мог сказать. Перед посадкой он работал баянистом в каком-то народном ансамбле, выступал даже на Славянском Базаре, и всегда об этом рассказывал.
Когда ему в лицо говорили, что он служил капитаном, о чем зекам рассказал сам отрядник (офицер, приставленный к отряду), он отшучивался, что был капитаном дальнего плавания. Вертолет умел ответить на любую, даже самую оскорбительную шутку, так, что смеялись все. Сохраняя глупейшее выражение лица, он мог так «поддеть» зека, что тот не знал, как реагировать: то ли оскорбиться и начать выяснять отношения, то ли плюнуть, поскольку Толя – дурак. Всерьез его никто не воспринимал, правда, Вертолет к этому и не стремился.
Когда я познакомился с Толей поближе, он рассказал, что до начала карьеры баяниста действительно был капитаном, правда не милиции, а КГБ. Взяли его туда в начале 90-х сразу после армии. Работа была не сложная, но творческая. Он ездил по разным заводам, фабрикам и колхозам, представлялся потенциальным заказчиком (естественно, все необходимые бумаги у него были) и провоцировал директоров на различные "серые сделки". Когда они соглашались, Вертолет не производил арест, а просто собирал компромат, который лежал в кабинетах до нужного времени.
Поскольку, как я уже писал, Толя балансировал на грани между идиотизмом, хитростью и умом, до пенсии или до майора в органах он не дослужился. Его уволили капитаном, и Вертолет стал баянистом.