В отличие от остальных заключенных, Игорь не стремился налаживать быт. Он просто вкусно кушал, разговаривал, ждал освобождения и, по мере сил, старался получать хоть какое-то удовольствие от жизни.
Освободившись, Игорь как-то очень быстро сел повторно, опять же за наркотики. Такого от него никто не ожидал. Правда, он говорил, что в той ситуации его подставили. Ему опять дали небольшой срок.
Выйдя уже со «строгого» режима (на котором сидят два и более раз), Игорь сказал, что у него уже не тот возраст, полностью завязал с наркотиками и практически перестал пить. Еще несколько лет назад он рисовал богатым людям своего города фрески и был доволен жизнью: сам себе хозяин, приходил на работу, когда хотел, рисовал, что хотел, во времени не был ограничен и при этом получал хорошие деньги.
Потом кризис достал и богатых людей, заказывать дорогую роспись стен прекратили, и Игорю пришлось писать картины. Но и этот бизнес не мог долго продолжаться, поскольку денег на искусство у людей оставалось все меньше. В итоге, Игорь столкнулся с кризисом жанра, когда люди променяли искусство на колбасу. Вышел он из затруднительного положения просто: поскольку кое-кто из его родственников жил в Польше, он сделал себе и своему сыну-студенту карты поляков и уехал жить и творить в Польшу.
Глава XXXIVБиблио за колючкой
Анекдот, с которым согласится каждый зек: "Александр, вы такой начитанный, вы случайно не сидели?"
Книги – неотъемлемая часть человека. И их уровень зависит от степени развития личности. Зона – это возможность, благодаря чтению, хорошенько себя «прокачать» в образовательном и культурном планах. Не знаю, насколько возможно перейти на качественно новую ступень развития, но улучшить то, что уже есть, – реально.
Чтение в зоне было популярнее телевизора и даже игр. Читали практически все и всё. Библиотека в колонии, следует отдать должное, была неплохой. Иногда там попадались очень интересные книги, хотя хватало и средненького советского…
Практически все серьезно читающие заключенные «загоняли» (просили прислать или как-то сами протаскивали) в зону книги. Естественно, прочитав и передав знакомым, они, если книги не терялись где-то на руках, несли их в библиотеку. Потом их читал библиотекарь и решал, выкладывать книги для общего доступа или же только для "своих".
Я был в хороших отношениях со всеми библиотекарями, и поэтому у меня собралась целая сумка интересных, современных (и не очень) книг по абсолютно разным тематикам: от лингвистики до магии и философии. Кроме того, я «загонял» книги из собственной библиотеки. Поэтому многие зеки шли не в библиотеку, а сразу ко мне. Некоторые издания не возвращались, но я тоже не спешил отдавать интересные книги хозяевам в надежде на то, что те о них забудут. В итоге, я пришел к выводу, что нужно записывать, кому я давал чтиво, и у кого его брал.
Рассказывали, что один из кандидатов, вроде, Козулин, «загнал» очень хорошую библиотеку в зону, но, к сожалению, в первый отряд, где сидел сам (отряд хозобслуги, всегда немного отделеный от других). Конечно, зеки протоптали и туда дорогу, но это было связано с большими трудностями.
Несмотря на всеобщую любовь, многие смотрели на книги легко. В основном, это были мужики попроще, предпочитавшие Донцову или любовные романы. Они не понимали пиетета, с которым относились к книгам зеки, любящие серьезную литературу. Беря издания в библиотеке, можно было увидеть на них следы от кружек с чаем или ножа и жирные пятна от сала и колбасы. Становилось понятно, что для некоторых книги – это не источник мудрости человеческой, а предмет быта, такой, например, как доска для резки или крышечка для кружки. Причем Донцовой не накрывали, а брали для этих целей более серьезную литературу, которую не понимали.
Это была еще одна причина, по которой мы старались не отдавать книги в библиотеку: знали, – велика вероятность того, что их могут "убить".
Почему они поступали так с научно-популярными, философскими книгами и изданиями по психологии? Скорее всего, по той же причине, по которой «недалекие» люди не могут спокойно воспринимать то, что им непонятно, и потому же, почему многие пытаются заниматься вещами, в которых абсолютно ничего не смыслят.
В обоих случаях человек хочет завладеть непонятным, чтобы стать его хозяином, но, не сумев вникнув в суть, уничтожает, чтобы хоть таким примитивным способом доказать свою силу.
Когда резали сало на трудных для себя книгах, то и не скрывали своего неприятия их смысла. Однако писать на темы, в которых абсолютно не разбираешься, – это нечто другое, это желание «подмять под себя» проблему, не изучив ее основ, и показать, что поверхностного знания вполне достаточно для освоения глубин.
Я в зоне знал человека, который перечитав Ошо, Кастанеду и прочую популярно-сложную литературу решил, что овладел знанием, и написал книгу по философии.
Ну, как написал… Писать он мог только с ошибками, поскольку окончил девять классов, и то плохо. А то, что он мог и хотел сказать миру, не тянуло на интеллектуальные откровения даже местечкового характера. Но он очень долго отсидел, много прочитал, что-то у него в голове щелкнуло, и Витя (назовем его так) выдал написанную с ошибками компиляцию из цитат Ошо и прочих популяризаторов философии за авторский текст. Несмотря на то, что он относился к своему произведению с нежностью и в лагере его просматривали несколько человек, Витя успел отправить книгу в какое-то издательство и на полном серьезе собирался после освобождения добиться публикации своего бессмертного опуса. У меня язык не повернулся сказать, что этого делать не следует. И ни у кого не повернулся…
Были парни, которые не стремились писать, но очень хотели читать что-то умное. Однажды, когда я очень медленно и с уважением читал Иммануила Канта, к нам в спальню зашел молодой парень и попросил на пару недель почитать великого философа.
Усомнившись, я напомнил о том, что у него были проблемы с окончанием средней школы. Но он ответил, что прочел уже пару книг по психологии и не видет особых трудностей в постижении классической немецкой философии.
Несколько раз, заходя к нему в спальню, я видел, как этот парнишка спит в обнимку с Кантом. А через неделю хлопец вернул мне книгу со словами, что Иммануил писал всякую непонятную ересь. Я спросил, а сколько же он прочитал, чтобы прийти к столь замечательному выводу? И он на полном серьезе ответил: много! Только через десять минут допроса с пристрастием выяснилось, что прочел он десять страниц, из которых ничего не понял.
Потом я слышал от нескольких человек, что Витя рассказывал: прочел Канта, но ничего сверхординарного в нем не нашел!
Попалась мне книга Маркиза де Сада, которую читали, в основном, как эротическое произведение. Она ходила по рукам именно у читающей «элиты» нашей зоны.
Я тоже отметил ее прекрасное сексуальное содержание. Но в книге была, как мне показалось, еще одна мысль, которую Маркиз обыгрывал именно на противопоставлении жесткому эротическому контексту. Это были проходящие красной нитью через все произведение разговоры о Боге, и прочие теософские размышления – основа многих теорий миропонимания времен де Сада.
Находясь под впечатлением от прочитанного и своих открытий, я дал книгу Толе Вертолету… Он прочел.
Естественно, никаких рассуждений о Боге Вертолет не заметил, но зато в разговоре с нашими общими знакомыми рассказал, что я дал ему книгу про гомосексуалистов, где все занимаются нездоровыми видами секса. После этого случая я зарекся давать ему вообще какие-либо книги.
Побывав в зоне, я пришел к выводу: никто из книголюбов, сколько бы они ни читали, не смог выйти за те рамки мышления, в которых жил, и к которым привык. Все книги, которые они встречали, ложились в фундамент их мировоззрения, укрепляя и расширяя его, но не изменяя. Видимо, для пересмотра своих взглядов нужен был серьезный «плацдарм», опираясь на который, книги смогли бы укрепить и завершить процесс духовного совершенствования человека. И этот «плацдарм» – внутреннее желание меняться. Желание, к сожалению, отсутствующие у многих людей…
Глава XXXVЛюбовная лихорадка
Многие зеки, от нечего делать, любят модифицировать свои тела всеми доступными способами. В основном, все улучшения касаются одного органа, зато подходят к ним с выдумкой и азартом.
"Капли", «штанги», "шары", «шпалы» – разнообразны формы и размеры имплантатов, которые заключенные готовы себе устанавливать, надеясь, таким образом, стать более успешными любовниками. А ведь многим сидеть после подобных операций еще не один год, а некоторым и не одно десятилетие и смысл этих занятий в данном случае не совсем понятен. Единственное объяснение – это известная пословица, которую можно перефразировать так: когда заключенному делать нечего, он себе имплантат вставляет.
Насколько я знаю, тяга к совершенствованию себя, как любовника, при помощи различных инородных вставок была распространена и в советских зонах. Среди зеков бытует поверье, что при помощи нехитрых дополнений они смогут доводить своих дам до экстаза: мол, каждый раз задействуются новые нервные окончания (поскольку имплантат подвижен) и мужчина, почти не напрягаясь, сможет выглядеть в глазах своей женщины Казановой. У меня есть знакомый, который еще в восьмидесятые в зоне поставил себе две «капли», сейчас ему за пятьдесят, и он уверен, что эти дополнения очень сильно помогали ему на любовном фронте.
Все эти примочки обычно ставились безо всякой анестезии, поэтому некоторые из ловеласов падали в обморок.