Каждый серьезный этап в судьбе зека отражается в какой-либо татуировке, многие масти достаются действительно кровью и страданием, за многие же приходится отдавать годы жизни. Поэтому к вопросу "набивания мастей" заключенные относятся очень серьезно.
Мой знакомый мастибоец рассказывал, что ни в коем случае не будет бить масти, например, «коню» (слуге в зоне). Обычную художественную татуировку – пожалуйста, только плати, а масть нет!
"Татуировщик несет ответственность за то, что «набил», не меньшую, чем его клиент, поэтому должен знать, что и кому рисует", – рассказывал он.
По словам Саши, назовем мастера так, когда он только начал «бить» татуировки в зоне, то усиленно изучал масти и их значения, но, со временем, в этом отпала необходимость, поскольку постепенно все в зоне перепуталось и зеки начали «набивать» себе масти просто так.
Оскалы, волки, черепа, перстни, аббревиатуры, церкви с куполами и многие другие татуировки, показывающие не только принадлежность к арестантскому миру, но к его элите, начали наносить себе все подряд. В зоны прямо со свободы стала заезжать молодежь, «забитая» мастями под завязку. Естественно, в такой ситуации начала возникать путаница.
Например, у нас в колонии, как, в принципе, и в СИЗО, сидело очень много людей с так называемыми "отрицаловскими звездами". Одно из толкований этой татуировки гласит: "Звезды разнообразных форм являются отличительными знаками преступников высоких рангов ("отрицал", паханов, авторитетов, воров в законе)". Звезды «бьются» спереди под ключицами и на коленях, где они обозначают, что владелец ни перед кем не прогнется.
Ни одного человека, которого можно было бы отнести к авторитетам преступного мира с набитыми "отрицаловскими звездами", я не встретил. Зато были среди них несколько завхозов и много стукачей.
Над грозными аббревиатурами, которые «колят» себе зеки, милиция откровенно смеется. Так, ЛХВС, в которой довольно грубо говорится о милиционерах, сами зеки переиначили и стали расшифровывать так: "люблю халву, варенье, сало". Они это сделали, чтобы милиция не била, когда увидит гордо «наколотую» аббревиатуру на руке у заключенного. Помню, как на одном из обысков охранник увидел у парня эту татуировку и издевательски спросил: "Что, любишь халву, варенье, сало?" Заключенный обрадовался, что смог обмануть контролера и, счастливый, подтвердил, что очень любит. Он даже не заметил издевки в глазах у обыскивающего. Наблюдавший вместе со мной эту картину старый зек заметил сквозь зубы: "Зачем «бить» то, за что не сможешь ответить?! Лучше бы «кололи» себе красивых птичек".
Забвение обозначения «мастей» и ответа за них – вопрос болезненный для заключенных, поскольку так рушится один из основных столпов, на котором держался воровской мир. Это все равно, как если бы в армии любой солдат вешал на себя медали и носил погоны те, которые захотел. И здесь, конечно, огромную роль сыграла милиция, во-первых, разделив зоны по режимам содержания (первоходов посадили отдельно от строгачей), чем нарушила преемственность поколений. А во-вторых, подсаживая в камеры к зекам, попавшим за решетку впервые, «своих» строгачей, которые, вроде, и рассказывают о жизни в зоне, но так, как это нужно именно милиционерам.
Ещё, как мне кажется, немаловажным фактором пренебрежения мастями стало время: техника художественной татуировки шагнула далеко вперёд и люди хотят, в первую очередь, выглядеть красиво. Поэтому некоторые стараются раздобыть разных чернил, чтобы сделать цветную татуировку, а кое-кто высматривает интересные рисунки в журналах, которые потом просит повторить на своём теле. Конечно, в основном, это синие, если повезёт, то чёрные рисунки, но даже в одном цвете хороший мастер может сделать шедевр.
Как мне рассказывали сильно «забитые» зеки, когда делаешь первую татуировку, а за ней вторую, то потом тяжело остановиться.
Несмотря на то, что милиция за это сажает в ШИЗО (штрафной изолятор), несмотря на риск чем-нибудь заразиться (конечно, «кольщики» стараются дезинфицировать инструмент, но это происходит на очень любительском уровне), несмотря на то, что тату не дешевое удовольствие даже в зоне, – многие зеки ухитряются «забить» своё тело рисунками с ног до головы. И, в основном, от этих татуировок за километр «тянет» зоной, что бы на них ни было изображено. Но в лагере об этом не думаешь, а просто делаешь.
И вот выходят люди-изоленты, осматриваются, и либо идут в салоны переделывать свои рисунки, либо стесняются ходить в майке даже в жару, либо спокойно воспринимают свои художества и продолжают жить дальше. Ведь татуировка – это в первую очередь состояние души, а она у всех разная.
Глава XXXVIIМодный приговор
Красивая роба в зоне – признак статуса. Человек в костюме, максимально отличающемся от «положняка», смотрит на мир глазами победителя, поскольку это даже круче, чем на свободе Gucci.
Многие зеки, поднявшиеся на вершины зоновской иерархии, на свободе ничего собой не представляли, а большинство из них вообще было пьяницами. И вот, попав "за решетку", отойдя от алкоголя и добившись определённого положения, они захотели быть красивыми. Я обратил внимание на определённую закономерность: зеки, у которых было приличное положение на свободе, очень спокойно относились к своему внешнему виду, те же, кто попал в колонию, скажем так, из неблагополучной среды, начинали крайне ревностно следить за своим внешним видом и тратили большие деньги, каждый сезон меняя себе робы и телогрейки на более модные.
Заключенные должны быть одеты по определенному образцу: костюм, называемый робой, состоящий из клифта (пиджака) и штанов, рубашка (чёрная), ботинки, называемые «козлами», и феска (что-то наподобие кепки). Зимой надевают телогрейки, а вместо фесок носят зимние шапки. Как бы и все. Когда я заехал в зону, «положняковая» одежда (та, которую выдают бесплатно) была ужасна: фески – с кривыми козырьками, набитыми тканью, у робы были слишком длинные рукава или штанины, заменитель кожи в «козлах» – будто пожеван.
Кроме того, одну пару обуви приходилось носить по несколько лет в течение всего года. Т. е. и в жару, и в тридцатиградусный мороз зек должен был ходить в тонких ботинках, сделанных из кожзама. Робу же меняли, насколько я помню, раз в год, а телогрейку не чаще одного раза в два или три года. Но, несмотря на подобные «нормативы», "положняк" изнашивался гораздо быстрее. По факту, после первой стирки он терял цвет, усаживался и обвисал на человеке так, что казалось, будто этот костюм носили не один год, "а он все, как новый". Как говорили зеки, робы в нашей колонии шились из дешевой мешковины. Не знаю, насколько это соответствовало действительности, но точно знаю, что ткань была ужасного качества, просвечивалась, и поэтому в «положняковых» костюмах хорошо было в жару: они насквозь продувались.
Как только приходили холода, зеки, у которых не было возможности заказать себе робу "со стороны", начинали страдать. Конечно, всем желающим выдавали нательное белье, которое, якобы, должно было согревать зимой. Но проблема в том, что оно было из такой тонкой и грубо сотканной ткани, что сквозь новое нательное бельё можно было читать. С телогрейками – такая же беда: тонкая ткань, набитая в один слой ватой. Если бы вдруг нашёлся воображаемый зек, который, сойдя с ума, решил бы одеваться так, как было изображено на плакатах, причём, в ту одежду, которую ему выдала милиция, то, думаю, он бы умер от холода в первую же зиму.
Поэтому все заключённые, попадая в зону, сразу же старались, по мере своих сил, добыть себе любую, только не «положняковую» одежду. И либо им передавали костюмы и телогрейки с воли, либо они заказывали их у зеков, работавших на «швейке». В этих робах была другая проблема: они шились из синтетики, и поэтому в жару зеки, у которых не было черных рубашек, просто парились в костюмах. Но красота была важнее, да и сколько того лета?! В конце концов, в Беларуси гораздо больше холодных дней.
Вообще, если судить по тому, какую одежду выдавали в зоне, она была рассчитана не на то, чтобы одеть человека, а лишь на то, чтобы привести весь разношёрстный контингент колонии к «единообразию» – любимому принципу милиционеров.
С принципа «единообразия» начинались многие беды в колонии. Милиционерам очень хотелось, чтобы всё и все были похожи. Доходило до того, что перед проверками заставляли все окна в отряде одинаково занавешивать, повторяя, что все должно быть единообразно.
Точно так же и с одеждой. Была форма, которую нужно было носить определённым образом. Все это, на мой взгляд, – издержки военщины, которая преследует человека от рождения и до самой смерти. Точнее, даже не военщины, а воспитания "человека системы", начиная с подъемов и отбоев в детских лагерях и круглосуточных садах, и оканчивая распорядком в домах престарелых. Конечно, можно бесконечно спорить о том, нужно ли человеку подобное ограничение свободы воли, и не прийти к единому мнению. В зоне эти вопросы решались просто: отдавались приказы, которые нужно было исполнять, т. е. все было построено так, чтобы максимально выбить из человека индивидуальность. Поэтому и уделяли такое внимание одежде.
Обувь, например, существовала "положенного образца" и "не положенного образца", и грань между ними была тонкой. Иногда из двух пар почти одинаковых ботинок одни пропускали в посылке, а вторые нет. Так же и с одеждой: у милиционеров были какие-то директивы, которые накладывались на их личное восприятие приказов, желание выслужиться и отношение к заключенному, поэтому некоторые зеки ходили в том, что другим было запрещено. Но, даже разрешая что-то сверхординарное, охранники следили, чтобы оно не сильно выделялось на общем фоне, поскольку любое отличие не должно было выходить за общие границы положенного.
Поэтому со стороны все робы, ботинки, телогрейки и руб