Зубатов же, видя успех в Москве, мечтал уже поставить дело и по другим пунктам, мечтал развить его в государственном масштабе, в каковом направлении и действовал на министра внутренних дел.
С разрешения Сипягина работа была начата и в Минске. Во главе ее стала большая поклонница Зубатова, некая М. Вильбушевич. Зубатов руководил ею из Москвы, на месте же наблюдал начальник Минского жандармского управления полковник Васильев. Движение в Минске имело полный успех и забило работу революционеров. Революционеры негодовали, и не было той грязи и клеветы, которую не выливали бы на Зубатова и его последователей. Сотрудников умышленно смешивали с легализаторами и всех их выдавали за провокаторов. Я забегу теперь немного вперед, чтобы покончить с легализацией именно Зубатова.
По назначении министром внутренних дел Плеве[92], последний, повидавшись и побеседовав с Зубатовым, очень заинтересовался его проектами по рабочему вопросу, признал его начинания полезными для государства и дал согласие на их продолжение и развитие. Зубатов не упустил, конечно, из виду развить перед новым министром идею, насколько не прав Витте, игнорирующий рабочий вопрос, и сколь было бы полезно для постановки нового дела через министра внутренних дел иметь институт фабричной инспекции в подчинении у этого последнего. Перед Плеве рисовался целый план широчайшей реформы. И как только Зубатов был переведен в Петербург, о чем будет сказано ниже, ему было разрешено не только опекать уже созданное московское движение, но продолжать таковое же в Минске, ставить его в Одессе, Киеве и, самое главное, в Петербурге.
Конец 1902 года и начало 1903 года прошли для Зубатова в подготовительных по Петербургу работах. На квартире Зубатова шли совещания с лицами, увлекшимися идеей поставить рабочее профессиональное движение в России и шедшими на совместную работу с Зубатовым, за которым оставалась, однако, скрытая закулисная роль негласного руководителя. На совещаниях участвовали уже занимавшиеся легализацией в Минске Вильбушевич, предназначенный для постановки дела в Одессе некий Шаевич[93], прежний сотрудник, а в то время чиновник Департамента Гурович[94], профессора Скворцов и Орнатский[95] и еще несколько видных петербургских деятелей, а также оканчивавший в том году Духовную академию священник Гапон[96], который должен был начать работу среди рабочих в Петербурге.
Но эти большие собрания, в сущности, лишь утверждали те основные начала организации, которые вырабатывались в более интимных беседах и на конспиративной квартире Медникова на Преображенской улице между Зубатовым, Вильбушевич, Шаевичем и Гапоном, т. е. непосредственными работниками. Раза два был на этих беседах и я. Неподдельной искренностью дышало то, что говорила Вильбушевич, искренним казался и Гапон, глаза которого горели каким-то внутренним светом, но Шаевич оставил по себе какое-то странное, неопределенное впечатление; не то революционер, не то легальный деятель – ни рыба ни мясо. Он мне не понравился, хотя Зубатов им был очень доволен, но он иногда очень увлекался и ошибался в своих симпатиях.
В результате предпринятых Зубатовым шагов в начале 1903 года в Петербурге было основано «Общество петербургских рабочих», торжественное открытие которого состоялось при участии ректора Петербургской духовной академии. Но, понимая невозможность широкой работы в предпринятом направлении при враждебном отношении к нему министра финансов, Зубатов тогда же предпринял некоторые шаги для привлечения его к этому делу, и к Витте была отправлена депутация рабочих с просьбой о содействии, на тот отнесся к ней крайне неблагоприятно, и депутация ушла от него ни с чем. Начатое в Петербурге дело стало понемногу развиваться.
В тот же период времени Зубатов начал легализацию и в Одессе, куда был послан Шаевич, присматривать же за ним должен был начальник Одесского охранного отделения Васильев, который был вызван в Петербург вместе со мною и которому даны были соответствующие по этому поводу указания и инструкции. Градоначальнику Шувалову[97] от имени Плеве было послано письмо о поддержке нового движения с указанием лиц, туда командируемых. С этими лицами познакомился начальник личной охраны Плеве – Александр Спиридонович Скандраков, пользовавшийся большим доверием министра. Плеве знал Скандракова еще со времен своего директорства, когда тот был сначала жандармским офицером у генерала Новицкого в Киеве, а затем начальником Московского охранного отделения. Он был друг Судейкина. Через Скандракова Плеве был в курсе и всей петербургской легализации, через него же он знал и все то, что хотел знать своим личным путем. Скандраков ведал у него перлюстрацией, предназначавшейся только для министра. В лице Скандракова была своя личная не только физическая охрана, но и сверхполиция, наблюдавшая путем перлюстрации не только за некоторыми сановниками, но даже за самим директором Департамента полиции.
Работа в Одессе началась и стала расширяться. Но занятый своим прямым делом Васильев не справился с порученной его надзору легализацией. Шаевич ускользнул у него из рук, сыграл в левизну, и одесская работа закончилась летом 1903 года большой забастовкой, в которой приняли главное участие именно сорганизованные Шаевичем рабочие.
Теперь все сразу обрушилось на Зубатова. Все враги его как бы объединились против него и решили использовать благоприятный момент для его падения. О Зубатове кричали, что он сам устроил забастовку, что он сам революционер. Обвинение в революционизме было, конечно, нелепо, но оно шло из кругов чиновничества и его, конечно, подхватили в пику правительству. В дело вмешался великий князь Александр Михайлович[98], доложивший государю, что забастовку в Одессе устроил сам Зубатов. Директор Лопухин[99] в это время был за границей. Плеве взвесил все обстоятельства и решил пожертвовать Зубатовым и покончить с ним, тем более что в это время он узнал, что Зубатов ведет против него интригу вместе с Витте и князем Мещерским[100], из которых последний старается повлиять на государя, дабы убрать его, Плеве, и назначить на его пост Витте.
Последний должен был начать некоторые либеральные реформы и, в частности, реформу по рабочему вопросу в духе идей Зубатова.
Взбешенный раскрытой интригой, недовольный одесскими событиями и натравливаемый на Зубатова со всех сторон, Плеве доложил государю о том, что главным виновником одесской забастовки является Зубатов, действовавший самовольно и без всякого ведома министра. Доложил государю Плеве и о раскрытии им интриги, и об участии в ней Зубатова, и высказал мнение о необходимости увольнения Зубатова, на что и последовало высочайшее соизволение.
Зубатов был уволен. Мстительный Плеве придал увольнению скандально-оскорбительный характер. Плеве вызвал Зубатова и, в присутствии командира корпуса жандармов генерала фон Валь[101] наговорил ему много резкого вообще и, в частности, за одесскую забастовку. Никогда не бывший, по существу, чиновником, Зубатов ответил Плеве не менее резко, указав ему, что опыты по легализации в Одессе делались с разрешения его, министра, и в заключение быстро вышел из кабинета и так хлопнул дверьми, что, как потом рассказывал мне Скандраков, чуть стёкла не посыпались. «“Орел” был очень взбешен», – говорил Скандраков.
Генералу фон Валю было приказано наблюсти за немедленной сдачей Зубатовым должности его бывшему по Москве помощнику, полковнику Сазонову. Произвели как бы обыск в его письменном столе. Зубатов был арестован и выслан во Владимир на Клязьме, Шаевич же был сослан в Вологду.
С увольнением Зубатова рушилась, в сущности, его легализация, так как продолжение ее уже не шло так, как понимал и вел ее он, ее творец и вдохновитель. Рушился любопытный опыт зубатовского разрешения рабочего вопроса на местах. Идея Зубатова была верна и не нова, но проведение ее в жизнь было уродливо и неправильно. Оно явилось казенным, полицейско-кустарническим и шло, как говорится, не по принадлежности. Для профессионального русского рабочего движения не нашлось в нужный момент национального, свободного, общественного вождя. Не выделило такого реформатора из своих рядов и правительство. У Витте, как министра финансов, не оказалось глубокого знания и понимания рабочего вопроса, ни государственного чутья к нему, ни интереса. Его собственные записки лучшее тому доказательство. Не нашлось около Витте и человека, который бы зажег его интересом к рабочему вопросу и направил бы его на разрешение этого вопроса государственным размахом, как то было у Витте в других сферах его деятельности, хотя граф Витте бранит в своих записках все и вся, но за его политику по рабочему вопросу будущий историк России и его самого, наверно, не похвалит.
Что же сталось с Зубатовым? Ненавидимый революционерами, непонятый обществом, отвергнутый правительством и заподозренный некоторыми в революционности, Зубатов уехал в ссылку. Но опала и ссылка, где мне удалось побывать у него в гостях летом 1904 года, удалось долго и хорошо побеседовать, не повлияли на его политические убеждения. И во Владимире и после, живя в Москве, Зубатов продолжал оставаться честным человеком, идейным и стойким монархистом.
И когда, спустя четырнадцать лет, Зубатов, сидя за обедом с своей семьей в Замоскворечье, узнал, что царь отрекся, что в России революция, – он молча выслушал страшную весть, понял весь ужас происшедшего и вышел в соседнюю комнату…
Раздался выстрел. Зубатова не стало.
Полная нервного напряжения работа по студенческим беспорядкам 1902 года свалила меня. Меня лихорадило и душил кашель. Врачи признали туберкулез и требовали выезда в Абастуман. Средств не было. Стали списываться с Петербургом.