В прошлый раз были тапки, в этот – майка. Что дальше? Ключи от тачки?
Если я зайду и сниму для нее свою футболку, пойдет?
Что-то мне кажется, что в благодарность я получу по шее.
С непрожеванным кексом за щекой хромаю в спальню. Сейчас выделю ей майку-алкашку… Нет, тоже убьет. Где она вообще так вымокла? На улице сухо. Ни облачка.
Добыв нечто, что может устроить Истомину, я возвращаюсь и просовываю руку в щель. И даже не подглядываю. Но кто оценит мой героизм?
Мне кекс и тот бракованный принесли.
Пока сивая там возится, я, чтобы не возвращаться во влажные фантазии, провожу кулинарную доработку. И через пять минут я наколупываю из кекса половину блюдца сраного изюма. Они туда весь городской запас бухнули, что ли?
К балкону мимо меня проходит коза в моей футболке.
– Там вешалки есть?
– Есть. Скажи мне, Ольга Истомина, что непонятного в словах «без изюма»?
– Все понятно, но был только с такой.
Абсолютная безответственность. И главное, ни грамма раскаяния.
– Ясно все с тобой, – вздыхаю я.
Истомина вешает свое сырое барахло на балконе, а меня прям корежит.
Есть что-то противоестественное в том, что девчонка сушит у меня свои вещи, отдает затяжными отношениями, навевает мысли о пеленках. Сглаживает стресс только то, что футболка вот-вот задерется.
Или не задерется, блин.
Обломщица. Истомина рождена, чтобы портить мне жизнь. Блюдце, стоящее рядом, тому подтверждение.
– Так ты раскроешь интригу века? Где ты нашла столько воды? – спрашиваю, когда сивая возвращается и щелкает чайником.
Интересно, что она собирается пить? Чая у меня нет.
Или есть… Коза с красным носом уверенно достает из шкафчика железную банку. Я ее вообще никогда там не видел.
– Возле твоего дома нашла. Кто-то не очень ловкий решил помыть окна. Хорошо еще, что вода чистая. И что ведром не прилетело, тоже радует. Но вот не зря я не хотела приходить…
– Это тебе за кекс. Бог шельму метит, – не выдерживаю я.
Сивая закатывает глаза.
Она пьет чай, а я сижу и маюсь.
Ну вот она, Истомина, сидит у меня. И даже не вполне одетая.
А толку?
Что с ней делать?
Она тоже смотрит на меня с насмешливым подозрением.
Забавная вообще-то. У нее волосы подсыхая начинают виться. И синяя футболка ей идет. Но без нее было бы лучше…
Я задумываюсь над тем, как бы довести внешний облик Ольки до идеала, но меня возвращают с небес на землю:
– Ты говорил, что поможешь с домашкой.
Как можно быть такой бесчувственной?
– Какая ты меркантильная, Истомина.
– Это будет о-о-чень романтичным поступком, Дикаев, – тянет зараза.
Ладно, это повод сесть поближе.
– Пошли в комнату, покажешь, что там у тебя.
Я уже потираю руки. В спальне нет стола и стульев, зато есть кровать…
Правда, когда Олька притаскивает свою тетрадку, мне становится кисло. Она принесла самое занудное.
– И что тебе тут непонятно?
– Все, – отвечает она, и в ее голосе слышно злорадство. Нашла, чем гордиться.
– Ну иди сюда, – я хлопаю по покрывалу рядом с собой. – Будем тебя образовывать.
Истомина смотрит на меня, будто ждет подвоха. Правильно делает. Альтруизм – это не мое. Буду брать натурой.
Натура, покусав губы, все-таки садится рядом:
– Ты же не будешь приставать? – щурится она.
Наивная. Ну, разумеется, девушку заводят, чтобы ни в коем случае к ней не пристать. Конечно же. Все так делают.
– Все в рамках договора, – делаю морду кирпичом. Коза мне не верит, хотя я старательно изображаю воплощенную невинность. – Давай ляжем, у меня нога болит, а у тебя спина устанет.
Я подтягиваю к себе ноутбук. Будем сразу делать долбаную презентацию.
– Ты неисправим! – ругается Истомина.
– Ну, хочешь, сиди, – я демонстративно укладываюсь, и тетрадка оказывается далеко от ее носа.
Сопит.
– А ты точно объяснишь?
– Да, поймешь даже ты, – фыркаю я. Мне когда-то отец именно это на пальцах объяснял. – Давай уже. Будем как в «Приключениях Шурика».
– Пф-ф, вспомнил, – бурчит Олька, но все-таки заползает на кровать и ложится рядом, постоянно одергивая задирающуюся футболку.
Ага. Попалась.
Меня окутывает цветочный запах, идущий от влажных волос, и я быстренько прикрываю ноутом своего дружка, который бодро натянул ткань спортивных штанов. В джинсах было бы не так видно, но перебитая клешня затрудняет их надевание.
Лично я считаю, что у меня естественная реакция, но Истомина сейчас заорет: «Извращенец» и будет компостировать мне мозг.
Так что сначала заговариваем ей зубы.
– Ну смотри… – начинаю я, морально готовясь к бесконечным пояснениям, но то ли метод отца так хорош, то ли про блондинок врут, но Истомина схватывает на лету.
Правда, презу делать заставляет все равно меня.
Я так понимаю, это женская натура. Нельзя, чтобы человек просто лежал, надо ему даже лежачему найти работу. Еще совсем сопля, а замашки тиранские.
Но я терплю.
Потому что Истомина наклоняется, тычет пальцем в экран, щекоча меня волосами и прижимаясь ко мне грудью.
В какой-то момент она настолько осваивается, что без палева закидывает на меня ногу. Ну это уже совсем ни в какие ворота не лезет! Она что думает, что я импотент?
Я решительно отставляю ноутбук.
– Ты чего? Еще последний слайд! – сепетит Олька. – Мы не кончили!
– А ты еще поелозь по мне, и кто-то точно кончит! – я опрокидываю ее на спину.
– Дикаев, ты чего! Мы же так не договаривались! Ты обещал…
Вот реально. Ничему ее жизнь не учит. Ничего я ей не обещал. Сама придумала, сама поверила.
– Оля, – я рефлекторно трусь стояком о ее бедро, заглядывая в глаза с расширенным зрачками. – А сейчас мы освоим кое-что из смежного предмета.
– К-какого? – коза пытает перехватить мою руку, забирающуюся под футболку.
– Из концепции современного естествознания. И это будет о-о-чень романтично… – обещаю я, и пока Истомина не включила мозги, совершаю нападение на ее губы.
Глава 30. Кир
Я собираюсь только проучить Истомину, ну и получить моральную компенсацию, но все мгновенно летит в бездну.
Стоит мне только поцеловать заразу, как меня снова накрывает.
Поначалу попытавшись что-то вякнуть, Олька смиряется и втягивается в процесс собственного воспитания.
Ее запах, пухлые губы, нежный язык, постепенно смелеющий, гладкая прохладная кожа, разогревающаяся под моей рукой, – все это сносит башню.
В голове одна за другой перегорают лампочки связных мыслей, пока цепь не замыкает к ебеням. Остается только светящийся красным маршрут к конечной точке. Туда, где я, наконец, услышу, как Олька стонет.
Не отрываясь от влажных губ, я сжимаю податливое тело под футболкой.
Временная покорность Истоминой – это наркотик.
Никаких театральных заходов а-ля я секс-бомба, движений, от которых за версту несет нехилым опытом. Только послушные моим ласкам реакции тела.
И это, блядь, хорошо.
Потому что прояви Оля хоть немного инициативы, и я перейду в режим укрощения и точно не смогу удержаться. Мне хватает и того, что она выгибается подо мной, когда я, просунув под нее руку, провожу с нажимом между лопатками.
Какая она мелкая, легкая… не раздавить бы.
И в то же время, когда я сжимаю упругую попку, меня обуревает желание ворваться в это мягкое тело, подчинить его. Утвердить свою власть над белой ромашкой, у которой никогда не бывает кроткого взгляда. И которая смеет ходить по кафетериям со всякими ушлепками. Истомина должна знать, кто тут главный.
Трусики под ладонями раздражают, но я понимаю, что если Олька по какой-то причине останется без них, то все. Ничто меня не остановит.
И я переключаюсь на не менее манящие части тела.
О да, я помню, что у Истоминой грудь – эрогенная зона. Я сжимаю крепкие грудки, и соски тут же твердеют. Выпиваю слабый стон и понимаю, что я подсел. Надо еще… Перекатываю пальцами тугие горошины, и Олька распахивает дрожащие ресницы. Взгляд мутный, затянутый пеленой нарастающего возбуждения.
Я сейчас взорвусь. Член ноет, сердце вот-вот проломит грудак.
Впиваюсь поцелуями в нежное горло, упиваюсь прерывистыми вздохами и робкими поглаживаниями плеч тонкими пальцами.
Подписывая себе приговор, погружаясь в неумолимый ад, я следую рукой от груди к мягкому животу, который напрягается под моими ласками.
Как проклятый кружу возле трусиков и не выдерживаю. Просовываю ладонь между бедер. И умираю.
Истомина мокрая.
Влажные трусики сводят меня с ума. Меня уже колотит.
Надо остановиться, но я не могу и не хочу.
– Олька, – я утыкаюсь своим лбом в ее, шепчу в распухшие блестящие губы. – Скажи мне: «Нет».
Поволока в глазах Истоминой говорит о том, что до нее не доходит смысл моих слов, и это пьянит.
– Оль, – я кладу ее руку на член, трусь о ладонь. – Оля, скажи: «Нет».
Рефлекторно сжавшиеся на моем стволе пальчики дарят болезненное удовольствие. Я слегка сдвигаю трусики и поглаживаю нежную плоть, из последних сил удерживая себя, чтобы не зайти дальше и не раздвинуть половые губы.
У Оли во взгляде прорезается осмысление.
И я, противореча сам себе, снова целую заразу. Мне не нравится, что она выплывает из состояния, в котором я остаюсь. Я целую ее, как потерпевший, наваливаюсь на нее, продолжаю поглаживать там внизу и уже чувствую смазку на пальцах.
Кажется, я сейчас начну биться током.
– Оля, останови меня…
Слабый голосок, совсем неуверенный, становится гильотиной:
– Кир… Остановись… Кир… Нет…
Блядь…
Я останавливаюсь. Стискиваю обмякшее тело Ольки, слушаю, как бешено колотится ее сердце, как тяжело она дышит. Меня ломает.
Моя девочка меня хочет. Она вся мокрая. А я должен остановиться.
Вглядываюсь в ее раскрасневшееся лицо, вижу на щеке раздражение от моей щетины, алые от поцелуев губы, шальной блеск в глазах.
– Ты меня хочешь? – спрашиваю, потому что мне нужно знать.