Запретная страсть мажора — страница 35 из 37

– Что? – переспрашиваю, неохотно позволяя ей отстраниться. Мне теперь страшно ее из рук выпустить.

– Один шанс, Дикаев. Всего один.

– Мне хватит, – у меня от облегчения срывается голос.

Наклоняюсь, чтобы поцеловать зареванное чудовище, и натыкаюсь на испытущий взгляд.

– Что? Оль, ну целоваться же ты разрешала! – возмущаюсь я и тут же напрягаюсь. – Можно же?

Истомина опускает мокрые ресницы и шепчет:

– Можно.

Подхватываю ее и сажаю на себя. Коза привычно обхватывает меня ногами, и я бросаюсь в омут с головой.

Пухлые губы, нежный язык, горячее тело под свитером.

Я напираю, потому что мне всего мало. Я неделю был лишенцем, отлученным от тела. Олька отвечает, и это кружит голову. Вот так правильно.

А когда она обхватывает меня за шею и запускает тонкие пальчики мне в волосы, предохранитель сгорает, и пробки выбивает методично одну за другой.

Мне надо, нужно, необходимо почувствовать ее пульс, и я нападаю на беззащитное горло. Скорее всего, от моих поцелуев останутся следы. Плевать, пусть все видят, что Истомина занята.

Оля поплыла, синий взгляд не отражает ни одной мысли. Господи, дай мне силы сдержаться…

– Оль, Оль, останови меня, – прошу я, целуя ее за ухом и пробираясь под несерьезный бюстик под свитером. Да меня сейчас и бронелифчик не остановит.

Коза опять во власти со своих ощущений и ничего не слышит, только провокационно выгибается навстречу моим рукам, и острые грудки ложатся прямо в ладони.

– Оль, – почти стону я, понимая, что я мудак и не могу остановиться сам, только если Истомина попросит.

Прислонив ее спиной к стене, я лихорадочно задираю свитер, чтобы вобрать в рот ее сосок. Я же помню, как она от этого улетает.

Да. Девочка моя начинает постанывать.

Меня трясет от того, что дальше зайти сейчас я не посмею. Это и впрямь пытка. Адская. Она меня хочет. Оля меня хочет.

– Оль, ты мокрая? – в горле полно колючек.

Пусть она разрешит мне хотя бы… Черт! Ничего нельзя.

– Да, – внезапно выдает драгоценная коза.

– Что? – не сразу понимаю я.

– Я мокрая, – добивает меня она. Мелкая стервочка догадывается, что сводит этим признанием меня с ума. Испытывает, смогу ли удержаться? Я готов завыть.

От этих слов, сказанных так невинно и в то же время так развратно, у меня член готов взорваться.

– Трусики совсем влажные, – проезжается она катком по моим нервам.

Медленно закрываю глаза, и все равно представляю лежащую на спине Ольку.

Кажется, Истомина решила, что недостаточно моих извинений, нужно подвергнуть серьезной встряске мой рассудок. Я чувствую, как она целует меня в уголок губ, на секунду просунув язычок и лизнув им меня.

Руки сами сжимаются на круглой попке.

– Издеваешься? – со свистом спрашиваю, уставившись в потемневшие синие глаза.

– Да, но… – и мнется.

А голосок такой, что меня молнии бьют.

– Что? – хриплю я, стискивая ее все сильнее. Я сейчас умирающий от жажды в пустыне в надежде на один глоток.

Она прячет лицо у меня на плече, и ухо обжигает ее шепот:

– Но руками можно…

Твою мать!

Дай мне силы!

Глава 60. Кир

Меня сейчас инфаркт шарахнет.

– Ты смерти моей хочешь? – у меня пульс зашкаливает, горячая волна ударяет в пах, хотя там и до этого было неспокойно.

Олька просто сопит, то есть я могу проигнорировать, но Я НЕ МОГУ!

Это выше моих сил, да я и не знаю никого, кто мог бы. Держать в руках мокренькую горячую Ольку, которая… Пиздец!

Если она хотела отомстить, то ей это удается.

Я горю в аду, понимая, что ничего больше мне не светит.

Тянусь руками назад к пояснице, там, где скрещены Истоминские щиколотки, и стаскиваю с нее кроссы. Целую ее в шею, а она хихикает.

Хихикает, блядь!

От меня скоро одна зола останется, а ей смешно!

В очередной раз радуюсь, что моя комната на первом этаже. Я выбирал, чтоб спокойно возвращаться под утро, не поднимая весь дом, но и сейчас это очень кстати.

Дальше десяти шагов я не дойду.

Толкаю соседнюю дверь, Оля крутит головой, разглядывая, куда я ее притащил, и я успеваю поймать ее губы.

Так.

Целоваться она по-прежнему непротив.

Мне кажется, я дурею с каждой секундой. Особенно тяжко становится, когда мы падаем на кровать. В последний момент соображаю выставить руки, чтобы не раздавить козу. На автомате щелкаю ночником, не отрываясь от пьянящих губ.

Все поцелуи мои. Я везде первый. Я молодец. Урвал, добыл, мое.

Я просто полыхаю, об меня сейчас можно зажигать марафонский огонь.

В одну секунду скидываю с себя толстовку и задираю на Ольке чертов свитер.

Сейчас. Сейчас. Я не дам тебе остыть, ты должна быть как я.

Да у меня сегодня праздник. Уже задранный лифчик, который меня бесит, расстегивается спереди. Острые соски манят меня, это же пульт управления Истоминой. Наверняка они мерзнут без меня, и я тут же согреваю их своим дыханием. Поглаживаю мягкий плоский живот и забираюсь под резинку джоггеров, проникаю в трусики, и все. Тушите свет.

Стоит мне коснуться тоненькой полоски волос там, как меня начинает колотить, а забравшись между ног, я теряю связь с реальностью. Там горячо и влажно. Малые половые уже налились торчат между больших. Я скольжу пальцем по плотному набухшему клитору и умираю. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Блядь, как в первый раз.

Бедра раскрываются, облегчая мне доступ, и я кружу вокруг клитора, упиваясь тем, как Олька выгибается. Стервоза сведет меня с ума, она так отзывается на ласки, что еще немного я пробью джинсы насквозь.

Истомина ахает, кусает губы, шумно дышит, и я не удерживаюсь.

Одним пальцем ныряю в ее щелку.

Сирены в башке орут на полную мощность. Я задыхаюсь от желания сдернуть нахер ее штанцы и вонзиться по самые яйца. Продолжая нажимать на главную кнопку Олькиного удовольствия, я добавляю второй палец и, не встретив сопротивления, начинаю трахать мою девочку рукой.

Там так узко, что воображение изводит меня. Я уже трусь стояком об Ольгино бедро. Истомина впивается коготками мне в плечо, а кажется, в мое нутро. Держит его в своих руках.

Куда я нах денусь, когда она так стонет.

А когда Оля начинает двигать бедрами навстречу моим пальцам, башню срывает совсем. Я впиваюсь в сладкий мяукающий рот, вжимаюсь в трепещущее тело и ловлю дрожь отголосков ее оргазма.

Истомина расслабляется, а меня штырит.

– Оль, потрогай меня, – я покрываю поцелуями ее ключицы. – Оль возьми его в руку.

Я расстегиваю ширинку и кладу почти детскую ладошку себе на член. Если она откажется, я завою. Реально. Болт просто взорвется.

Спускаю белье, и ее величество слегка поглаживает мой конец. Я накрываю ее пальцы своей и показываю, как мне подрочить, потому что у меня даже плечи сводит, и руки чешутся ее оттрахать, а я должен как-то не облажаться. Я же, твою мать, обещал.

А руками можно.

Она сама сказала.

Работая ее кулачком, я вспоминаю, как она облизнулась, после того, как я кончил ей в рот, и яйца поджимаются. Сопровождаемые моим рычанием, белесые брызги падают на сливочный живот.

Мне мало. Дай мне сейчас пять минут, и я опять буду в боевой готовности. Стоит только подумать, что вот она, Истомина, рядом. И у нее там тесно, и ей нравится, когда с силой втягиваешь в рот соски.

С мученическим стоном я падаю рядом с Олькой, запихиваю ее подмышку и пережидаю всплеск окситоцина.

Блядь, надеюсь Истомина помилует меня и пустит в свою дырочку раньше, чем я свихнусь.

Глава 61. Оля

Мамочки… Как это опять получилось?

Когда я убегаю от Кира в ванную, мне кажется, что все кончено.

И меня убивает собственная реакция на прикосновения Дикаева. Я ненавижу этого озабоченного за то, что он со мной делает.

Вот только что я кипела, но стоит ему меня поцеловать, как я превращаюсь в тряпку. Когда я успела войти во вкус? Я ведь ждала, когда он поцелует. И не рыпалась даже. А теперь реву в ванной.

Если я буду его слушать, опять окажусь без трусов.

Но когда я слышу:

– Оль… Мне без тебя плохо.

Сердце пропускает удар.

– Мне без тебя никуда.

И вообще все ухает куда-то в живот.

Придурок.

Мой первый.

Как меня угораздило в него влюбиться?

Я, наверно, дура, что даю ему шанс. Кир обещает не приставать, и мы оба точно знаем, что он будет. И, разумеется, Дикаев тут же лезет целоваться, и все сразу летит в трубу.

Правда, он старается сдерживаться, и когда до меня доходит, что ничего серьезнее поцелуев не планируется, меня это почему-то задевает. Что? Уже меня не хочет? И я специально его провоцирую:

– Трусики совсем влажные, – шепотом рассказываю я и наслаждаюсь тем, как бьется жилка на его виске, как ходит кадык, как вздымается грудь.

Хочет. Я все еще его волную. И мне это нравится. И вообще Кир целуется хорошо, и грудь… Ах…

Ничего же плохого не будет, если немного… руками…

Мне стыдно и сладко намекать ему на это. Стыдно, потому что добиваться должен мальчик, а сладко, потому что я вижу, как Дикаева начинает колбасить. Только я немного не ожидала, что он устроит мне такое. Его пальцы внутри двигаются, распирают, давят и вынуждают меня раскрываться шире и толкаться на встречу. Складочки почти зудят, так мне хорошо, а там, где Кир нажимает, дергает сладенько, вызывая мои стоны.

Но больше всего мне нравятся шальные глаза Дикаева, и как он старается в меня вжаться, поэтому когда он просит его потрогать, я не отказываюсь.

Я прикасаюсь к его вздыбленному органу, на головке которого выступила прозрачная капелька, я помню, что на вкус она солоноватая. Слегка сжимаю ствол, и Кир закрывает глаза. Его желваки играют на скулах, и он рукой помогает мне его удовлетворить.

И хотя я свое уже получила и больше ничего не хочу, но миг, когда Дикаев рыча кончает, приносит мне удовольствие.

Кир лежит рядом, его дыхание становится ровнее, он утыкается мне в шею и замирает. Я уже думаю, что он сейчас уснет, но всю красоту момента портит громкий голодный зов его желудка.