, принадлежащий человечеству. Это очень грязная игра, Ник. Я хочу знать, почему ты затеял все это? Я хочу знать, каковы ставки в этой игре.
Так же, как Микка, он казался обязанным быть честным.
– Ты не понимаешь? – рявкнул он. Он казался зажатым в угол, взбешенным, пойманный в ловушку своим упрямством; но он не был побежден. Ощущение, что он загнан, разжигало темный костер в его душе. – Я хочу сохранить тебя. Это единственная возможность сделать это. Это единственный выбор, который ты оставила мне. Если бы я не позволил тебе сохранить этого поганого младенца, ты начала бы устраивать диверсии. Ты ясно дала это понять. Но если я позволю тебе сохранить его…
Рукой он сделал жест яростного возражения.
– Это невозможно. Мы – нелегалы!, мы убегаем и сражаемся, а все остальное время чиним корабль. Мы не можем провести десять или пятнадцать лет, ходя няньками за твоим отродьем или прячась, пока ты занимаешься этим. Если ты родишь, это будет для нас катастрофой.
Поэтому есть только одно решение всех проблем. Амнион.
Лицо Макерна было залито потом. Мальда выглядела так, словно она сейчас упадет в обморок. Линд отвратительно цыкал зубами.
Ник проигнорировал их всех и сконцентрировал свою ярость на Морн.
– Они могут быстро вырастить ребенка. Может быть, ты не знала этого. Полиция хотела, чтобы ты превратилась в генофоба – они не хотели, чтобы ты знала, как действительно можно воспользоваться генной инженерией. Амнион может взять у тебя этот кусок дерьма и превратить его во взрослое существо, пока ты будешь дремать, мать твою. Все, что нужно сделать, это заключить сделку. Амнион придерживается условий сделки. Они никогда не жульничают, если дело доходит до денег. Или ДНК. Все, что мне нужно, это предложить им нечто, в чем они достаточно нуждаются.
Я все ясно объяснил? – закончил он яростно. – Теперь убирайся с этого чертового мостика. Нам нужно начать торможение. Отправляйся в свою каюту. Если ты откажешься, я прикажу Микке накачать тебя катом так, что ты никогда больше не проснешься.
Морн едва слышала приказ. Она не знала, что Амнион может быстро вырастить ребенка; но эта информация не удивила ее. Она не могла думать о подобных вещах. Если она чувствовала какое-то удивление, то совсем по другому поводу.
Может ли быть так, что за все, что она совершала над собой с помощью черной коробочки, за все попытки подавить тошноту и отвращение скоро придется платить?
– Я до сих пор не могу понять, – пробормотала она. – У тебя сотни женщин. Почему ты хочешь сохранить меня?
Ник оскалил зубы, словно готов был завыть.
– Неужели ты настолько тупа? Неужели тебе нужно все разжевать? Я Ник Саккорсо. Обо мне говорят на всех парсеках, во всех направлениях. Я пират, единственный, о ком рассказывают легенды, единственный человек в галактике, который делает только то, что хочет. Я человек, который устанавливает собственные законы, человек, который смеется над службой безопасности на Станциях, человек, который делает ПОДК идиотами, человек, который танцует с Амнионом и спокойно уходит от них. Дьявол, я даже победил этого овцеёбаря, капитана Ангуса Фермопила. Я побеждаю кого угодно. – По мере того, как он говорил, его шрамы снова налились кровью, запульсировали, его ярость стала видна. – Я могу отправиться в любой космос, принадлежащий человечеству, потому что никто не может обвинить меня в чем-то и доказать это, и когда я вхожу в бар, мое имя повторяется во всех углах. Совершенные чужаки уважают мою репутацию. Совершенные чужаки хотят дать мне то, что у них есть только потому, что надеются, что когда-нибудь в одной из легенд упомянут и их.
Мне это нравится. Я это заслужил.
Рулевой покачал головой. Кармель согласно хмыкнула. Микка смотрела не шевелясь, тщательно маскируя свои чувства.
Ник не замечал их. Он ткнул пальцем в Морн.
– Ты войдешь в легенду. Полицейский, который бросил свою ПОДК, чтобы быть со мной – ты будешь частью одной из лучших легенд. Но эта легенда будет звучать еще лучше. Все будут говорить о Нике Саккорсо, который рискнул своей жизнью, кораблем и всем на свете в борьбе с Амнионом, чтобы Морн Хайланд смогла родить ему сына. Эту легенду будут рассказывать долгое время спустя после того, как полиция, состоящая из космического дерьма Объединенных Добывающих Компаний, вымрет, как кашалоты.
Он остановился, тяжело дыша, шрамы почернели, словно он достиг личного апофеоза.
Морн не могла смотреть ему в лицо. В глубине ее сердца начала петь слабая надежда. Она наконец-то поверила ему. Он не собирается продавать ее. Или ее ребенка. Человек, который жил для того, чтобы о нем сочинялись подобные легенды, не станет предавать ее или любого, кто принадлежит ей, Амниону.
Она выиграла; больше чем он понимал; больше чем она надеялась будет возможно.
И надежда помешала Морн услышать, что в голосе Ника звучит не просто экзальтация. В нем звучало горькое, разъедающее сомнение. Человек, который живет для того, чтобы о нем слагали легенды, не должен рассказывать их сам. Он был артистом, зависящим от абсолютного управления своими инструментами. Для него было бы невыносимо остаться в дураках; если бы инструменты оказались фальшивыми; если бы легенда превратилась в историю о Нике Саккорсо, который рисковал жизнью, кораблем и всем на свете ради женщины, которая не любит его и родила чужого ребенка.
Было бы невыносимо, если бы кто-нибудь – даже совершенные чужаки – посмеялись бы над ним.
Морн упустила это. Слабым голосом, словно для того, чтобы проверить его, она сказала:
– Но я не могу понять. Почему я? Зачем делать все это ради меня?
Морн сама того не желая, задела его больное место. Внезапно ярость и насилие вскипели в нем, подпитываемые старой раной от предательства.
– Я покажу, – заявил он. – Сними скафандр.
Внезапно Кармель подняла голову и защелкала клавишами на пульте.
– Ник, у нас появились провожатые. Корабли Амниона – боевые суда, судя по очертаниям.
Микка Васацк развернулась к оператору скана.
– Курс?
Кармель снова защелкала клавишами.
– Не прямо навстречу нам. Они патрулируют Станцию.
– Переговоры? – потребовала Микка у Линд.
Линд поправил наушник в ухе и принялся набирать команды.
– Ничего. Если они переговариваются, то луч направлен не на нас.
Микка повернулась снова к Нику и Морн.
– Ник, нужно начинать торможение. Возможная связана с патрулями. Боевые корабли постоянно пришвартовываются и уходят. Те, которые мы видели, могут быть на обычном дежурстве. Но мы не можем рисковать, приближаясь к ним на такой скорости. Они не поверят ни единому нашему слову, пока мы не притормозим.
Ник проигнорировал ее; он игнорировал весь мостик. Его взгляд не отпускал Морн и был непоколебимым, словно смерть; его шрамы так потемнели, словно в любую секунду могли лопнуть и из них брызнула бы кровь.
– Я сказал, сними скафандр.
Здесь. Перед всем мостиком. Он хотел доказать это всем.
Всего несколько минут назад она отказалась бы почти спокойно. Подталкиваемая страхом перед Амнионом, она рискнула бы, отказывая ему. Тогда ей было нечего терять. Пока она была жива, она ненавидела его. Каждое его прикосновение вызывало отвращение. Он был пират и предатель; он был мужчиной. И он хотел унизить ее, трахая на глазах у своей вахты. Это было большее, чем она могла вынести.
А шизо-имплантат позволил бы ей ускользнуть от него…
Но он дал ей повод надеяться, что она может не погибнуть; что она сможет спасти себя и Дэвиса; что Морн Хайланд, которую когда-то волновали такие вопросы как предательство и дети, может быть не обречена. Задолго до того, как она решила сохранить своего ребенка, она назвала его именем отца, потому что хотела восстановить то, что представлял из себя отец – убежденность и обязательность. На интуитивном уровне она хотела снова поверить в эти качества и восстановить их у себя. Только сейчас она поняла, почему ее решения о судьбе ребенка и ее собственной зависели друг от друга.
В некотором смысле Ник возвратил ее к жизни.
Сейчас все было по-другому.
Когда она не подчинилась, он встал со своего кресла и направился к ней, переполненный яростью и сомнением.
Она смотрела на него, не мигая.
Но он не прикоснулся к ней, не ударил ее, не сорвал одежду с ее тела. Горя, словно лазер, он остановился в дюймах от нее; его лицо дико исказилось.
И он выдохнул между зубов, так тихо, что никто больше не слышал его:
– Морн, пожалуйста, – умоляя ее помочь ему сохранить иллюзию, что его власть над ней абсолютна.
Теперь она знала, что она в безопасности. Он проглотил ложь; он стал рабом маски. Пока его сомнения будут спать, он не бросит ее.
И ради своей безопасности и безопасности Дэвиса – ради Морн Хайланд, которая была сломана и почти физически уничтожена Ангусом Фермопилом – она сунула руку в карман и вызвала искусственную страсть на пульте управления шизо-имплантатом. Затем она расстегнула скафандр, и он упал к ее ногам.
Деликатный розовый оттенок окрасил ее кожу, но это был не стыд.
Пока все на мостике смотрели, она отдавала себя Нику, словно женщина, готовая продать душу за его ласки.
Он взял ее на палубе; резко, быстро и отчаянно. В этой позе она не могла видеть других лиц, только его и Микки Васацк.
На глазах Микки были слезы. Она подсознательно жалела; может быть, себя, может быть, Морн, или Ника; а вероятнее всего, их всех.
Глава 11
«Капризу капитана» пришлось тормозить резко. Тем не менее, Морн не пришлось испытать больше m чем в тот момент, когда они покидали Станцию. Ник чувствовал, что им понадобится максимальное количество времени. Он считал, что как только Станция Возможного увидит торможение «Каприза капитана», Станция, вероятно, будут слушать, что сообщит корабль, прежде чем решить уничтожить судно или нет.