– Как по-твоему ты выглядишь в их глазах в настоящий момент? Как по-твоему выглядит твоя репутация? Ради женщины, которая «одурачила» тебя, женщины, которую ты не мог вычислить, потому что она пользовалась шизо-имплантатом, ты рисковал своей жизнью и своим кораблем в запрещенном космосе – и результат был катастрофическим. Ты создал себе столько проблем, что позволил Амниону одурачить себя. Фактически, ты создал себе столько проблем, что тебе пришлось продать человеческое существо лишь для того, чтобы у них появилась возможность одурачить тебя. А затем мать этого существа захватила твой корабль. Она положила палец на кнопку самоуничтожения и заставила тебя и Амнион выполнить то, что она хочет. Для человека, который никогда не проигрывает, это подлинный триумф.
Морн говорила, а лицо Ника становилось все тверже, все непроницаемей. Его шрамы поблекли; ярость в глазах уменьшилась. Из этого Морн заключила, что ее угроза – серьезна. Она заставила Ника засомневаться в самом себе.
Его ярость была чем-то, что она понимала. Но сейчас она не могла прочесть его. Он был опасен по-новому, словно угроза в нем выросла до абсолюта.
Она сама достигла абсолюта, была на грани ресурсов – и своей судьбы. Она не могла позволить себе дрогнуть.
– Чего ты сможешь достигнуть, мучая или даже убивая меня – или моего сына? Ты восстановишь свою репутацию? Ты знаешь, что произойдет. Ты останешься Ником Саккорсо, который проиграл, но теперь всякий будет знать, что когда ты проигрываешь, ты отыгрываешься на беспомощной женщине и ребенке. Эта история будет широко распространяться, так же как и все остальные. Люди не будут говорить о тебе как о герое, сражающемся против продажных полицейских. – Ее голос повысился. – Они будут говорить о тебе так же, как об Ангусе Фермопиле.
Впервые за все время она назвала имя Ангуса на борту этого корабля. И лишь второй раз в жизни упомянула его вслух.
– Или что? – спросил Ник безличным оскалом, оставляя свою ярость где-то в глубине. – Ты не говорила бы этого, если бы не собиралась предложить мне альтернативу.
Так же, как «Каприз капитана» в подпространстве, Морн нырнула в пропасть несуществующего и боролась, чтобы спасти себя.
– Или, – сказала она Нику, – ты можешь изменить историю.
– Как? – Его лицо оставалось твердым; но поспешность выдала его заинтересованность.
– Ты можешь принять меня, – ответила она без колебаний, – вернуть на вахты. Ты можешь улыбаться и вести себя, словно герой. Ты даже можешь вести себя так, словно трахал мозги всем присутствующим все это время.
Он готов был прорычать ответ; но Морн опередила его.
– Ты можешь дать своим людям возможность думать, что мы совершили это вместе – что мы планировали забрать Дэвиса и «Каприз капитана» из Амниона, не подрывая твоего авторитета, и без того, чтобы нас уничтожили. А как ты мог проделать это в противном случае? Тебе нечего было продать им, кроме моего сына, чтобы получить компоненты для прыжкового двигателя. Но если ты продашь его, ты не можешь получить его назад, не нарушая условия сделки. Твоя единственная надежда была устроить представление – использовать меня против Амниона.
– Сначала они не поверят в это. Но затем начнут задумываться. Я подтвержу, что будет нужно. И наконец они поверят этому. Пока ты будешь обращаться со мной, словно мы проделали это вместе. И не будешь мучить Дэвиса. Тебе нет нужды притворяться, что ты любишь его – или хочешь его на борту. Он не твой сын. Так что оставь его в покое. Подумай несколько минут о такой истории, – настаивала она, напирая словно твердый лед. – Есть ли кто-нибудь в космосе человечества, кто когда-нибудь пытался устроить представление такого рода с Амнионом?
Насколько она была убеждена, все сказки, которые рассказывали о Нике, были сказками. Так почему эта должна отличаться?
Внезапно он отпустил ее и оттолкнул от себя. Ее ноги подкосились; она упала спиной на койку. Став над ней, он дышал так тяжело, что, казалось, содрогался. Лица было беспощадным.
– Я убью тебя за это.
Она не отвела взгляда.
– Я знаю.
– Но я выберу лучшее время. Разве что ты откажешься подтвердить все, что здесь наговорила. Тогда у меня не будет никаких причин ждать. – Он снова набрал в легкие побольше воздуха и выпустил его. – Скажи, как восстановить мои коды.
Морн продолжала смотреть на него.
– Я хочу увидеться с Дэвисом. Он нуждается во мне.
– Без вариантов, – мгновенно загремел Ник. – Он – единственное, чем я могу контролировать тебя. Я этому не верю. – Он похлопал себя по карману. – Это может оказаться и обманкой, а еще с полдюжины спрятано по всему кораблю.
Она покачала головой. Ее не волновало, что он думал о ее черной коробочке; она внезапно почувствовала страх за сына.
– Ник, послушай, – сказала она так твердо, как могла. – Он в одиночестве сойдет с ума. Может быть, он уже сошел с ума. У него мой разум – он думает, что он – это я. – Второй раз она умоляла. – По меньшей мере позволь мне поговорить с ним.
– Нет, – хрипло ответил Ник. – Ты лгала мне. Ты лгала мне с первого мгновения, когда я увидел тебя с капитаном, мать его, Фермопилом. А я верил тебе. Я думал, ты действительно искренне… А ты всего лишь использовала меня. Как и все остальные. – Он стал таким же холодным, как она – и таким же недоступным. – Скажи, как мне восстановить мои коды.
В надежде и отчаянии она сообщила ему.
Он кивнул, сознавая эффективность ее хода. Затем повернулся к двери.
Когда дверь открылась, Ник посмотрел на Морн, словно в последний раз.
В его глазах было прощание. Тем не менее, его тон был грубым и угрожающим.
– Ты вернешься назад на вахту Микки. Но когда ты не будешь на вахте, я хочу чтобы ты была здесь. Я собираюсь держать тебя подальше от всего, чем ты можешь напакостить. Как только у меня выдастся время… – он показал на карман и оскалил зубы, – мы выясним как тебе понравится оставаться на этой стороне этой штуки.
Он ушел. Дверь закрылась.
Пытаясь преодолеть головную боль, Морн спустила ноги с койки и попыталась удержаться и не завыть при мысли о судьбе сына.
Глава 17
Через полчаса чирикнул интерком, приглашая вахту Микки Васацк на мостик.
Через мгновение контрольная панель в каюте Морн зажглась зеленым светом. Ник открыл дверь.
Она поспешила выйти в коридор, пока он не передумал.
Нужно было пойти в лазарет. Боль в ее голове утихала слишком медленно; каждый удар сердца словно ножом протыкал Морн, словно у нее было мозговая гематома. Временами она с беспокойством замечала, что у нее в глазах двоится; и усилие сфокусировать взгляд вызывало у нее холодный пот и дрожь вместе со старой знакомой тошнотой. От усталости пальцы Морн дрожали. Может быть, одна из затылочных костей треснула. А может быть, позвоночник – или мозг – кровоточили. Если в ее мозгу, или вдоль позвоночника гематома, это могло окончиться параличом.
Тем не менее, она отправилась не в лазарет, а на мостик.
Она торопилась положить руки на клавиатуру компьютера.
Без поддержки шизо-имплантата Морн была слишком слаба и чувствовала себя полной развалиной, едва стоящей на ногах. Время от времени она цеплялась за стены. В одном из оставшихся полочек в ее мозгу она удивлялась, насколько она привыкла к черной коробочке; удивлялась, сколько ей придется преодолеть, чтобы избавиться от этой зависимости. Ее пределы готовы были ошеломить ее. Но она продолжала идти.
У нее осталось слишком мало шансов. Она не могла себе позволить упустить хоть один из них.
Когда она появилась на мостике, Ник встретил ее улыбкой, которая могла показаться полной страсти, если бы не была такой кровожадной – или если бы шрамы не были такого бледно-серого цвета холодного пепла.
Она была последней, кто прибыл на вахту из группы Микки. За исключением Сиба Макерна и самого Ника, все остальные покинули мостик – без сомнения, отчаянно нуждаясь в отдыхе. Но все остальные на мостике повернулись, чтобы взглянуть на Морн.
Очевидно, Ник не сообщил им, что она будет продолжать выполнять свои обязанности.
Взгляд Микки был совершенно непроницаем, не выражал никаких эмоций. Может быть, она догадывалась, что может означать появление Морн – а может быть, это ее не волновало. Косточки пальцев на ее правой руке распухли и покраснели, но она не показывала, что они болят.
Скорц смотрел с открытым ртом, словно забыл, как следует дышать. Глаза второго оператора скана перескакивали с Морн на Ника и обратно; он, казалось, включил допплеровский сенсор, чтобы понять, что означает присутствие Морн. Дрожание черт лица Карстера повышало его сходство с мальчишкой, столкнувшимся с математической проблемой, которую он не в силах решить.
Подсознательно, шокированный Макерн пробормотал:
– Не верю собственным глазам. – Сомнение исказило его черты. – Морн, с тобой все в порядке? Он сказал… но я предполагал… – Внезапно первый помощник по информации захлопнул рот, словно испугался собственных мыслей.
– Ты серьезно, Ник? – спросила второй рулевой Рансум. Она была слишком напряжена, чтобы промолчать. – Мы должны будем с ней работать? Она едва не поубивала всех нас.
– Вы будете работать с ней, – ответил Ник тоном, не отличавшимся от своей улыбки, – и вам это будет нравится. Если вы думаете по-другому, то вы плохо знаете меня.
– А что насчет самоуничтожения? – вмешался Скорц. – Если ты позволишь ей прикоснуться к компьютерам, она снова сможет взорвать нас к чертовой матери.
– Я уже сказал своей вахте, – твердо ответил Ник. – Теперь говорю вам. – Мои коды приоритета возвращены. Вектор уничтожил механизм саморазрушения. – Только вздувшиеся жилы на его шее выдавали его напряженность. – Это уже сослужило свою службу. Больше нам это не нужно.
– Святое дерьмо! – выдохнул Карстер, словно его озарило свыше. – Вы сознательно совершили все это.
Затем он осознал то, что сказал. Повернувшись к своему пульту он начала сосредоточенно работать, делая вид, что чертовски занят. Последствия висящие в воздухе были слишком опасны. Все остальные на вахте Микки последовали его примеру. Внезапно только Ник и Микка продолжали смотреть на Морн.