Всего на мгновение в Морн вскипел старый гнев. Она не могла улыбнуться Нику, или делать вид, что довольна, поэтому продолжала придерживаться их соглашения и сделала неприличный жест в сторону Скорца.
Карстер и Рансум нервно рассмеялись, когда она покидала мостик.
Как только они с Ником вышли за пределы мостика, он перестал улыбаться.
Он сжал ее руку, словно думал, что она собирается вырываться. Но так как она не могла этого сделать, она пыталась убедить себя, что сможет выдержать то, что он собирается проделать с ней; что ради сына она сможет быть в такой же власти у Ника, как она была у Ангуса. Но она знала, что лжет самой себе.
Когда они достигли ее каюты, он прохрипел:
– А вот сейчас начнется самое веселье, – и втолкнул ее в дверь.
Каким-то образом ей удалось повернуться и взглянуть ему в лицо.
Может быть, он хотел, чтобы она умоляла его. Упала на колени и просила. Это, вероятно, было то, в чем он нуждался.
Если это было так, то он не получил того, чего хотел. Без управления своим шизо-имплантатом она не могла ничего сделать для себя; но она могла отказаться унижаться.
Его рука задрожала. Шрамы стали изжелта-белые, вся страсть испарилась из него.
Морн смотрела на него, ожидая, когда он взорвется; ожидая, когда ее мучения, как на борту «Смертельной красотки», начнутся снова.
Внезапно он сказал:
– Я рассказывал тебе о женщине, оставившей мне эти шрамы.
Голос дрожал, так же как и рука.
Она ждала не мигая; стараясь едва дышать.
– То, что ты сделала – гораздо хуже.
Она смотрела на его печальный взгляд. Может быть, она должна была что-то сказать, но ей ничего не приходило в голову. Ее отказ просить был всем, что у нее оставалось.
Его рука дрожа сажалась сильнее, пока ей не показалось, что черная коробочка в любой момент треснет. Но он не прикоснулся ни к одной из кнопок. Его кожа натянулась, столь же бледная, как и шрамы. Его губы походили на края старой раны.
– Дела обстоят так, – выдохнул он, продолжая дрожать, – что сейчас ты в моих руках, и я не хочу тебя. Я не хотел тебя никогда. Я хотел, чтобы меня хотели.
Пока она смотрела на него, отвергая его, он положил пульт управления обратно в карман.
– Ты можешь быть совершенно уверена, что я позабочусь о твоем отродье. Я нуждаюсь в нем. Просто отдать его Амниону недостаточно хорошо. Я хочу, чтобы ты могла увидеть, как они будут превращать его в себе подобных.
– И после этого, я вероятно позволю им взять и тебя.
Он повернулся и вышел.
Как только дверь закрылась, индикатор просигнализировал, что она заперта.
Дэвис. О, Дэвис, молилась она. Помоги мне.
Она отчаянно нуждалась в отдыхе. Но как только она погружалась в сон, она погружалась в кошмары, которые заставляли ее потеть словно Ангус, и кричать словно проклятая.
Все они были одинаковы. В них вселенная внезапно открывалась перед ней, давая ей уверенность, наполняя ее совершенством. Когда она говорила с ней, ее сообщения были абсолютной правдой – и абсолютно необходимыми. Ее послушание было таким ясным и совершенным, что она чувствовала радость.
Перед ней стоял ее отец – или сын. Они одновременно были ее матерью и сестрами отца; они были Мин Доннер и множеством ее инструкторов в Академии, они были ею самой, изнасилованной и отброшенной. Но это смешение делало их более ясными, более понятными. Все они говорили:
Морн, спаси нас, – голосами, полными страдания.
И она брала небольшое количество отлично работающего взрывчатого вещества и прикрепляла его к сердцу отца, или сына, или к своему и смотрела с чистой, незамутненной радостью, как взрывы разносили всех, кого она любила на кровавые куски.
Затем собственные крики будили ее, всю в испарине, словно ее кости внезапно отдали всю свою влагу.
После вахты Лиете и Ника Морн снова отправилась на мостик. На этот раз Вектор не посылал ей еду и кофе; но когда вахта закончилась, Ник проводил ее в камбуз и позволил приготовить себе еду, а потом отвел в каюту и закрыл на замок.
Вероятно, потому, что пища сделала ее сильнее – а может быть, потому, что прошло время после того, как она потеряла защиту шизо-имплантата – ее кошмары стали еще хуже.
Я схожу с ума, думала она, пока хриплый кошмар эхом растекался по ее разуму. Со мной покончено.
Но на сей раз у нее появилась идея.
Безумие может принести пользу. Оно непредсказуемо; никто не будет ожидать этого. И так как ей наступил конец, ей не было больше что терять.
Она была почти спокойна, когда занимала свое место на вахте Микки. Ее кошмары оставили ее измученной и иссушенной; страхи временно отступили. Скрываясь за работой, которую требовали от нее Ник и Микка, она вызвала регулирующий компьютер «Каприза капитана».
Она не пыталась что-то сделать с замком своей двери – или двери Дэвиса. Это было бы слишком очевидно. Ник или Микка наверняка поймают ее. Но они могли быть не столь осторожны с интеркомами…
Скрываясь за исследовательскими работами и изучением подпространства, она создала канал, между своей каютой и каютой Дэвиса и оставила его открытым. Это было рискованно. Если Ник войдет в ее каюту, Дэвис услышит все, что он скажет; если Дэвис издаст хоть звук, Ник услышит его.
Но она решила рискнуть, потому что альтернативы у нее не было.
Она могла быть безумной и обреченной, но во всяком случае у нее появится шанс поговорить со своим сыном.
Разве что Дэвис был недостижим…
Это вполне могло быть правдой. Он был закрыт в одиночестве, наедине с фундаментальным смещением своей личности. Но смещение было не просто физиологическим несоответствием; это было состояние полного гормонального хаоса. Переведенный в очень короткий срок из состояния зародыша в молодого человека – и из материнского искусственного сексуального супа в состояние мужчины – его физическое состояние могло быть серьезно нарушено.
Человеческие существа не созданы для того, чтобы пережить подобного рода стресс. По мысли амнионцев, они не созданы для этого. Они никогда не могут возместить годы любви и заботы которых требует природа. Без этих лет Дэвис будет загублен так же, как его отец.
Сила ее желания помочь ему стояла в горле Морн словно крик. Но она должна была ждать возвращения в каюту.
Ник продолжал сопровождать ее; продолжал держать за руку, словно считал, что она куда-то сбежит. Сейчас Морн вдвойне боялась его; он мог услышать, что ее интерком открыт. Но тем не менее, за прошлый день он успокоился. Он не казался человеком, страдающим от кошмаров. Приближение к Малому Танатосу заставляло его думать о вещах, которые нужно было сделать или которые можно было получить чтобы удовлетворить себя больше чем удовлетворяла его Морн. Он просто втолкнул ее в каюту и закрыл за ней дверь.
Оставшись одна, Морн задрожала.
Она не могла себе представить, под каким давлением находится Дэвис. Ее разум был не совсем нормальным, когда производилось копирование. Последствия действия шизо-имплантата должны были изменить электрохимическую информацию, записанную в его нейронах. Поэтому он должен быть другим, чем она, хотя каждый отдельный компонент ее личности перешел к нему. Но сделает это его слабее или сильнее? Их короткий контакт позволял предположить, что в памяти Дэвиса есть белые пятна. Были ли они временными? Будут ли эти пустые места помогать ему или в изоляции и одиночестве принесут вред?
В течение следующих нескольких минут она слишком боялась, чтобы заговорить.
Но Дэвис нуждался в ней. Если она не поможет ему, то никто не поможет.
Она отправилась в санблок выпить воды и прочистить горло. Затем она оперлась о стену рядом с интеркомом и тихо сказала, словно боялась, что их могут подслушивать:
– Дэвис? Ты слышишь меня?
И мгновенно услышала удивленный вздох и стук ботинок.
– Не прикасайся к интеркому, – быстро сказала она. – Я сделала канал открытым. Если ты наберешь на нем хоть что-нибудь, ты отключишь меня. – А Ник или Лиете поймут, что ты делаешь.
– Морн? – спросил он. – Это ты?
Голос ее сына. Он звучал точно так же, как у его отца – если бы его отец был моложе и менее насильственно настроен к своим собственным страхам.
– Где ты? Что происходит? Почему он так обращается со мной? Почему он ненавидит меня? Морн, что я сделал? Что я такое?
Ее сын.
– Дэвис, слушай. – Она пыталась достучатся до него, несмотря на его растерянность. – Я хочу ответить на твои вопросы. Я хочу все рассказать тебе. Но я не знаю, сколько у нас времени. Если никто не заметит, что я проделала с интеркомом, мы сможем переговариваться долгое время. Но любой, проведя обычную проверку, может поймать нас. Нам нужно учитывать и это. У тебя какие-то сложности с воспоминаниями?
Она слышала его дыхание, словно он прижался ртом к интеркому. Через какое-то время он сказал, словно маленький ребенок:
– Да.
И затем более энергично добавил:
– Я даже не знаю, кто я такой. Как же я могу что-нибудь помнить?
Будь терпеливой, приказала она себе. Не волнуй его.
– А проблемы какого рода?
– Воспоминания обрываются. – Динамик делал его голос невнятным; что чувствовал Дэвис – печаль или ярость? – Я – девушка. Я помню это, Морн. Мой дом – на Земле. У меня есть отец и мать, так же как и у всех остальных. Ее имя – Бриони, его имя – Дэвис, это мой отец, а не я. Они оба полицейские – но она умерла десять лет назад, их корабль был поврежден и почти уничтожен в схватке с нелегалами, а ему повезло и он выжил. Я сама полицейский, я закончила Академию, я была прикреплена к кораблю отца. Во всем этом нет смысла.
– Я знаю. – Морн подавила в себе желание как можно скорее успокоить его. – Я могу все это объяснить, но мне нужно знать, где воспоминания обрываются. Что ты помнишь самое последнее?
Может быть, Дэвис ее не слышал. Словно пропасть между ними была длиной в световой год, он прохрипел:
– Как только я думаю об этом – я имею в виду о том, что ты отделена от меня – я чувствую себя так, словно меня изнасиловали.