— Есть одно обстоятельство — твоя работа в универсаме тестя Сегавы, — пристально глядя на Юити, сказала она таким тоном, чтобы Кабураги внял ее словам. — Твой тесть помогает тебе получить образование. Прежде чем принять это предложение, мы должны посоветоваться с ним.
Он взглянул в глаза матери, ослабевшие с возрастом. Эта старая женщина все еще сохраняла уверенность в будущем! Все знают, что она, неровен час, вдруг умрет завтра… Если кому и быть неуверенным в завтрашнем дне, так это только молодежи, думал Юити. В общем, старые люди верят в будущее по инерции, а молодые не успели приобрести этой привычки. Вот и вся разница!
Юити вздернул свои красивые брови. Он запротестовал напористо и по-мальчишески:
— Ну ладно. Я ведь не приемыш его какой-то.
При этих словах Ясуко посмотрела на Юити. Она подумала, что его холодность по отношению к ней была вызвана уязвленным самолюбием. Настал ее черед вступить в разговор:
— Я могу замолвить словечко перед отцом. И поступай, как тебе захочется.
И тогда Юити пояснил, что он и Нобутака уже обсуждали вопрос о том, как сделать так, чтобы эта работа не мешала учебе. Его мать вновь стала умолять Нобутаку образумить ее сынка. Ее мольба была настолько серьезна, что для постороннего слушателя она звучала бы весьма странно. Нобутака, кажется, был готов поработать над воспитанием ее драгоценного и беспутного сыночка.
Разговор близился к завершению. Нобутака Кабураги пригласил всех на обед. Мать сначала отказалась, но, растроганная его предложением отвезти их туда и обратно на машине, стала собираться в дорогу. С наступлением сумерек снова запорошило, поэтому она втиснула тайком карманную грелку под фланелевый набрюшник для защиты своих почек.
Впятером они отправились на арендованной машине Нобутаки в ресторан на Гиндзе, где-то в западном квартале. После обеда Нобутака предложил всем прокатиться в данс-холл. Мать Юити тоже не отказалась пойти вместе со всеми только ради того, чтобы увидеть страшное. Она захотела посмотреть стриптиз, но в этот вечер шоу осталось без гвоздя программы.
Она скромно нахваливала и стан, и откровенный костюм танцора. «Как миленько! А как хорошо сидит на нем этот костюмчик! Эта голубенькая диагональная линия совершенно очаровательна».
Юити почувствовал во всех членах своего тела свободу, которую не смог бы объяснить вразумительно. Он неожиданно осознал, что забыл о существовании Сюнсукэ. Он решил, что не расскажет Сюнсукэ ни о работе личного секретаря, ни об отношениях с господином Нобутакой. Это мелкое решение позабавило его. И толкнуло пригласить госпожу Кабураги на танец. Когда она согласилась, он спросил:
— Отчего вы так счастливы? — Затем пристально посмотрел в глаза женщины и произнес: — Неужели вы не понимаете?
В этот миг у госпожи Кабураги едва не перехватило дыхание от счастья.
Глава пятнадцатаяВОСКРЕСНАЯ ХАНДРА
Однажды в воскресенье, еще задолго до наступления весны, Юити и Нобутака Кабураги, проведя ночь вместе, расстались в одиннадцать утра у турникета на станции «Канда». За ночь до этого между ними произошла небольшая размолвка. Нобутака зарезервировал комнату в отеле, не посоветовавшись с Юити, и разгневанный Юити вынудил его отменить заказ. Нобутака изо всех сил старался загладить перед ним свою вину; в конце концов они пошли в квартал Канда, где сняли на ночь комнату в одной гостинице для любовников. Они остерегались встречаться в известных местах.
Это была жалкая ночь. Обычные комнаты были уже заняты, поэтому им предоставили невзрачный зал размером десять татами, который изредка использовался для банкетов. В нем не было обогревателя и стоял холод, как в святилище. Это была запущенная, выстуженная комната в японском стиле внутри железобетонного строения. Они присели возле хибати[33] с тлеющими, как светлячки, угольками и лесом окурков, накинув на плечи пальто. Они рассеянно смотрели, как поднимали пыль толстые ноги беспардонной прислуги, пришедшей расстелить для них постель.
— Не смейтесь надо мной! И не пяльтесь на меня! — сказала служанка с красноватыми редеющими волосами.
Гостиница называлась «Турист». Если клиенту вздумается открыть окно, то его взгляд упрется в уборную и гримерку на задворках данс-холла. Из-за неоновых огней окна отсвечивали красным и голубым. Ночной ветер прокрадывался в щели окон, студил воздух, развевая рваные края обоев. Пьяные голоса двух женщин и одного мужчины в соседнем номере звучали так, будто они доносились из водосточной трубы; галдеж продолжался до трех часов утра. Ранний рассвет заглядывал в окна без амадо. Здесь не водилось даже мусорной корзины. Бумагу приходилось засовывать за перекладину под потолком[34]. Это взбрело бы в голову всякому, кто проживал здесь, поскольку за балкой лежали завалы мусора.
Утром опустился туман, намечался снег. В десять часов в данс-холле забренчала, затренькала гитара. Выйдя из отеля, Юити прибавил шагу, подгоняемый холодом. Поспешавший за ним Нобутака тяжело дышал.
— Босс. — Когда юноша так обращался к Нобутаке, то в этом было больше презрения, чем дружелюбия. — Сегодня я пойду домой. А то нехорошо, если я не вернусь.
— Разве ты не обещал мне, что сегодня мы проведем целый день вдвоем?
Глядя на него красивыми, будто хмельными, глазами, Юити сказал холодно:
— Если ты не прекратишь навязывать мне свои эгоистичные желания, то наши отношения не продлятся долго.
Проведя всю ночь рядом с возлюбленным, Поп не мог наглядеться на Юити, на его спящую фигуру. Он едва ли поспал хоть немного и выглядел в то утро весьма неважно. Лицо его стало иссиня-черным, одутловатым. Он неохотно кивнул.
Когда такси с Нобутакой отъехало, Юити остался стоять один посреди пыльной толпы. Чтобы поехать домой, ему нужно было пройти через турникет. Однако он порвал купленный билет, повернул обратно и пошел размашистым шагом вдоль ряда закусочных и ресторанчиков позади станции. Все питейные заведения стояли затихшими, на дверях висели таблички: «Сегодня выходной день».
Юити постучал в дверь одного неприметного кабачка. Изнутри послышался голос.
— Это я, — откликнулся Юити.
— А, это ты, Ютян! — раздался голос, и раздвижные двери с замутненными стеклами открылись.
В тесном помещении вокруг газовой печи сгорбились пять-шесть мужчин. Они обернулись все разом и поприветствовали Юити. В их глазах, однако, не было пылкого удивления. Все они уже были давними знакомыми Юити.
Владелец заведения был худой, как проволока, мужчина примерно сорока лет. Вокруг шеи у него был повязан клетчатый шарф. Из-под пальто выглядывали пижамные штаны. Трое молодых разговаривавших мужчин в модных лыжных свитерах подрабатывали в его заведении. Пожилой мужчина в пальто японского покроя был посетителем.
— Брр, зябко! Какой холодный день! Хотя светит солнце.
Все посмотрели на замутненное стекло раздвижных дверей, сквозь которое проникал наискось тусклый свет.
— Ютян, поедешь кататься на лыжах?
— Нет, не поеду!
Когда Юити переступил порог кабачка, он подумал, что все эти люди собрались здесь потому, что им просто некуда было податься в этот воскресный день. В воскресенье гомосексуалистам скучно. В этот день у них не было своей территории. Дневной мир, они чувствовали, господствовал над ними. Куда бы они ни пошли — в театр, в кофейню, в зоопарк, в парк аттракционов, в город или даже в пригород, — принцип «право большинства» помыкал ими высокомерно и повсеместно. Пожилые супруги, супруги среднего возраста, юные супружеские пары, влюбленные парочки, семейства, дети, детишки, деточки и в довершение всего проклятые младенческие колясочки вливались в ряды радостной процессии. И для Юити было проще простого прикинуться одним из них, только выведи он прогуляться в город Ясуко. Однако над его головой, где-то в голубом просвете небес, был Божий глаз, который, несомненно, видел насквозь все его притворство.
Юити думал: «Есть один способ остаться самим собой в этот солнечный воскресный денек — это запереться в камере с замутненными стеклами, подобной этой забегаловке».
Все собравшиеся здесь уже порядком поднадоели друг другу. Им ничего не оставалось делать, как пережевывать на протяжении десятилетия одни и те же темы, при этом они старательно избегали говорить о своих закосневших взглядах. Сплетни о голливудских актерах, слухи о сановных персонах, о чьих-то любовных романах и даже непристойные анекдоты из повседневной жизни были темами их посиделок.
Юити не горел желанием сидеть в кругу этой братии, но идти куда-то еще ему тоже не хотелось. В жизни мы нередко сворачиваем в ту сторону, где надеемся найти что-то немного лучшее. Если же удовлетворение наступает в одночасье — «Вот оно что-то лучшее!» — то радость, пусть с примесью позора, воскрешает в нас необузданные, невероятные, сокровенные желания. По этой причине, можно сказать, Юити увильнул от Нобутаки, чтобы нарочно прийти сюда.
Если бы он пошел домой, то на него устремились бы ягнячьи глаза Ясуко, будто говорящие: «Я тебя люблю! Я тебя люблю!» К концу января у нее прошли приступы утренней тошноты. Еще остались острые боли в груди. Ясуко напоминала ему некое насекомое, которое восприимчивыми, болезненно-чувствительными фиолетовыми усиками поддерживает связь с окружающим миром. Юити пугали острые боли у нее в груди, сопровождавшиеся мистическим предчувствием каких-нибудь происшествий в радиусе десятка километров.
Сейчас, когда Ясуко сбегала по лестнице, у нее в груди внезапно что-то екнуло и она ощутила приступ острой боли. Случалось, что даже легкое прикосновение к ночной сорочке было для нее болезненным. Однажды ночью, когда Юити хотел обнять ее, она пожаловалась на боль и оттолкнула его. Этот импульсивный жест стал неожиданным даже для Ясуко. Возможно, это была ее инстинктивная тонкая месть.
Постепенно страхи Юити перед Ясуко стали перерастать в сложное и парадоксальное чувство. Конечно, его жена гораздо моложе и привлекательней госпожи Кабураги и Кёко. Если рассуждать объективно, то супружеская неверность Юити была иррациональной. Когда Ясуко была уверена в себе, он становился беспокойным и порой даже прибегал к намеренным и неуклюжим намекам на то, что у него завелась интрижка с другой женщиной. Когда она слышала такое, в уголках ее губ всплывала ухмылка, будто она хотела сказать: «Как это смехотворно!» Ее хладнокровие глубоко ранило самолюбие Юити. В таких случаях на него накатывал страх, будто кто-то догадывается, что он не способен любить женщин, и более того, этим «кто-то» была Ясуко. В результате у него развилась странная по своей