В нашу спальню жена вошла, когда я, уже раздетый, лежал под одеялом. Не выключая света и не глядя на меня, медленно разоблачилась сама. Обычно она перед постелью никогда догола не раздевается, к тому же при свете. Оставляет на себе ночную рубашку или какие-нибудь панталончики, стаскивать которые с нее мне приходится уже в кровати. А сейчас неожиданно она разделась полностью при полном освещении (отлично зная, какое впечатление на меня производит ее обнаженное тело). Член сразу стал набухать вожделением. Медленно обернувшись, она выключила свет и подошла. Я тут же сел на ложе и обхватил руками мою голую партнершу. Она стояла перед кроватью: недвижная и как бы отстраняясь от моих ласк, а я гладил ее тело, пощипывал ягодицы, мял груди, тискал живот, весь отдаваясь во власть тактильных ощущений; и наконец, зарылся губами в пах.
— Ну что, ну что? — проговорила она, отстраняясь (она не очень любит эти французские удовольствия) и бросив взгляд вниз, на готовый к проникновению в нее восторженно торчащий хуй, полезла ко мне под одеяло.
Я руками сопровождал ее, помогая укладываться поудобнее, и сразу же раздвинул бедра. Она уже была взмокшая. Я легко втолкнул ей в пизду свой пестик — она даже не успела помочь мне, как обычно, руками, и сразу стала возбужденно дергаться на члене, от перевозбуждения быстро преодолевая короткий путь к оргазму. Я тоже оказался настолько распаленным предварительными ласками, что, не в состоянии долго сдерживаться, потек очень скоро, впрочем, как раз когда у нее началась оргазмическая истерика с криками и всхлипами. На этот раз я так глубоко разрядился, что уже не смог далее ни продолжать, ни даже думать. Жена приподнялась, опираясь на локоть, внимательно посмотрела на меня, чмокнула в щеку, пробормотала:
— Зачем нам нужен кто-то третий? — отвернулась и уснула.
Я остался лежать, уставя глаза в потолок. Покинутая Мария прикорнула на своей полочке. Жена поступила даже круче, чем я ожидал. Даже похлеще, чем был бы ее вопрос мне о выборе — с кем определиться. Она как бы произвела выбор за меня! И я вновь оказался потерпевшим поражение. Причем на том поле, на котором до этого, как мне представлялось, вчистую одерживал верх во всех смыслах слова.
Как мне быть с Марией дальше? Я поднялся, взял ее и вместе с ней вышел на кухню. Там я с ходу налил и выпил полный стакан коньяка, сел к столу, прислонил иконку к опустелому стакану, подпер руками щеки и заплакал. Мария тоже выглядела расстроенной.
Но не к чему было лить слезы — надо было распутывать этот узел.
Я оставил Марию на кухне и направился в гостиную, где в углу на стене, в киоте, в посеребренном окладе висел образ пасынка. Как тогда, в коридоре коммуналки, я ощутил на себе зеленый взгляд не различимых в темноте глаз.
— Конечно, Ты можешь по-всякому ко мне относиться. В конце концов, Он твой отец. Но к Нему именно были обращены последние твои слова: «Для чего Ты меня покинул?» Я понимаю: Он твой отец, пусть Он даже и ничего не сделал для тебя. Но и я всем вам уже, конечно, не чужой. Можно меня и понять, и простить. Отец твой мне помог один раз. Я не могу за тем же самым обращаться к Нему дважды. Не хочу намеков на чей-то другой черед, не хочу ни о чем просить. Но Ты почти на две тысячи лет старше. За тобой опыт, которого нет у меня. Если подскажешь, будем считать, что жалость друг к другу, посещавшая то Тебя, то меня, то в пространстве коммуналки, то в церкви, не была пустым волнением энтропии.
Я вышел.
Мария одиноко горевала на кухне. Я вымыл стакан, взял ее и пошел в спальню. Положил рядом с собой, обнял и провалился в сон пьяный, без сновидений.
Снова кто-то что-то отмечает в нашей стране праздников, что — я не знаю и знать не хочу. Вернулся домой поздно: друзья спровоцировали выпить с ними за некое якобы общее наше с ними торжество. Жена от дружеских объятий уклонилась и, воспользовавшись ситуацией, уехала домой с работы пораньше — приготовить что-нибудь к ужину. Она у меня хозяйственная. Только занятость по работе мешает ей проявлять себя на домашнем поприще. Приготовила жареные окорочка, рис, торт, выпивку. Все эти дурацкие праздники она, как правило, не замечает; так что удивительно: можно подумать, у нас с нею вчера первая брачная ночь случилась, она перестала быть целкой и теперь отмечает это радостное событие. Но мне нет причин резонерствовать: все я, только я. А как еще она должна реагировать?
Не знаю, помог ли сын, но когда мы ложились в постель с женой, я взял с собой Марию. Жена не возразила! Более того, она отнеслась совершенно спокойно к тому, что я устроил свою возлюбленную рядом с нею на подушку, перед тем как заняться вторжением в ее влагалище. Просто глянула вправо и прикрыла глаза, отдаваясь ощущению ласк моим набухшим членом у своих половых губ.
Я так и не понял, в чем причина ее лояльности. То ли посчитав прямой сперматозоидный контакт с Марией неприемлемым для себя, а ее присутствие во время нашей с нею ебли вполне допустимым компромиссом, то ли и в самом деле сын помог, но я вошел в нее, вожделея Марию, и кончил в свою единственную желанную женщину, совокупленную из двоих.
А может быть, ее в принципе устроил этот трансцендентный адюльтер?
Она на некоторое время задержала меня в себе, сжимая мышцы вагины и выдаивая из меня остатки соков, потом глянула еще раз на Марию, повернулась на бок и уснула.
Но, что самое невероятное, судя по всему, этот компромисс устроил и Марию: она тихо лежала, совершенно не выказывая признаков неудовольствия.
Кого же мне благодарить за все?
Уже две недели все идет хорошо и по-новому: то есть мы с Марией напрямую без жены не соединяемся. Я бросил дрочить, и наши соития с Марией приобрели вагинальный характер через женино влагалище. Похоже, это стало устраивать всех. В том числе и меня. Если бы только не ослабление моего влечения к Марии! Именно ослабление — не прекращение, не затухание. И к тому же супруга постепенно становится необходимым компонентом нашей жизни с Марией. Уже не в душе, не в трансценденции, а в реальной земной жизни без всяких трансценденций жена заместила своим телом Марию, совокупилась с ней, стала от нее неотделимой.
Жена действует очень правильно: что ей за дело, о ком это я думаю, вставляя в нее свой набухший пенис.
Ведь ебется-то она со мной! И все это уменьшает мою страсть к Марии — расчет точный! Моя страсть раздваивается, одно сторонит другое. И в результате я свою возлюбленную Марию чту уже неотделимо от жены. И ритуалы наших с нею совокуплений уже без последней не обходятся. Теперь только они двое точно стали одним, и наконец-то меня на это одно вполне хватает. Можно сказать, жена излечила меня от раздвоения личности; и она же меня победила. Но как-то обижаться, отрицательно реагировать на это я не собираюсь совершенно. Во-первых, жена на самом деле любит меня, и потом — она действует, как может, в своих интересах и, надо отдать должное, при этом не ставит «принципиальных» вопросов типа «я или она» и подобных крутых глупостей. Наоборот, сколько я могу понять, она готова принять вариант «и я, и она»; но главное в этом — «и я тоже». Наверное, для женщины это достаточно самоотверженный поступок. Большего тут, пожалуй, и не потребуешь. Потому — что обижаться? И вдобавок я ведь тоже люблю ее. Хотя, может быть, по-своему и не как Марию, но люблю ведь! И этого тоже нельзя сбрасывать со счетов.
Не пойму: регулярная семейная жизнь — благо или несчастье? Или по известному закону: нет ничего, что не могло бы надоесть при постоянном употреблении — даже любимая женщина? Вновь я стал подра-чивать, но теперь уже только для разнообразия своей половой жизни и сугубо для себя лично, потому что в соитие с Марией вхожу сейчас постоянно другим способом, хотя все время одним и тем же — через жену. Но зато теперь я начал дрочить втайне от обеих, то есть как бы изменяя им обеим одновременно. Это меня примиряет с моим положением.
Для того чтобы при онанировании полноценно кончать, мне снова приходится выдумывать разные возбуждающие сюжеты на сексуальные темы, что я делал когда-то и раньше, когда жил с женой еще до Марии, а точнее, когда мне сексуальной жизни с женой и не хватало. Этакие эротические фабулы с некими посторонними действующими лицами. Что-то вроде маркиздесадовских историй, которых в свое время я начитался до сыта.
Начинать здесь можно с чего попало. Скажем, Ваня и Маня, молодожены. Только что поженились, сразу после свадьбы.
Так у них все начинается: молодые в комнате одни. Ваня ровно на один раз сексуально опытнее своей непорочной жены, то есть у Мани еще не было в жизни половых актов, а у ее юного мужа уже была одна связь по пьянке со школьной подругой. И хотя Ваня, кроме факта, ничего из этого акта не помнил, потому что в силу неопытности чересчур напился, все-таки он считает себя искушеннее девственной супруги. А та хочет быть руководимой. В результате, оказавшись перед постелью, оба не знают, что делать.
Поцелуи вроде бы надо уже заканчивать и двигаться далее, а как и куда — не известно обоим.
— Мне раздеться? — спрашивает Маня.
— Да, конечно, — отвечает ее муж. — А как же еще?
Девушка начинает освобождать себя от свадебного наряда, супруг пялится во все глаза и даже не понимает, в какой момент уместно прийти на помощь своей молоденькой жене. В результате та в одиночку не без труда стаскивает с себя платье и, оставшись в одном белье, сперва колеблется, затем освобождает от лифчика свой аккуратненький бюстик и, уверенная, что так и надо поступать, спускает трусики. Ваня впервые видит свою девушку полностью обнаженной.
До этого ему доводилось только, когда они целовались, тискать рукой ее голенькие груди или ласкать под трусиками упругие девичьи ягодицы, но без одежды он ее еще никогда не видывал. Картина его возбуждает, и член юноши начинает быстро возбухать.
Молодая супруга в свою очередь тоже глядит во все глаза на мужа. Ей, понятное дело, в жизни еще не приходилось раздеваться догола перед кем-нибудь из лиц противоположного пола и тем более наблюдать разоблачающегося перед ней мужчину, к тому же еще и возбужденного. Поэтому, как только Ваня стягивает трусы, Маня во все глаза уставляется на его по-юношески задранный пенис, и стыдясь своего любопытства, и одновременно не желая отвести от него взгляда. В этот момент она испытывает внутренний шок: обмирает и вожделеет одновременно. Голый Ваня приближается к суп