Дверь купе скрипнула, отворяясь, и Ленков недовольно поднял голову: наверняка очередной любитель чая прётся… Но в проходе стоял совершенно незнакомый ему человек – это Борис мог утверждать с уверенностью: такую безбородую физиономию он бы точно запомнил.
– Чего надо? – неприветливо спросил проводник.
– Доехать до конечной, – спокойно ответил Безбородый.
– До-е-ха-ать, – протянул Ленков. – Так ведь даром, дорогой товарищ, никого не возят, коммунизьм-то мы так и не построили…
– Я это тоже заметил, – тонкие губы незнакомца растянулись в щель и стали напоминать рот змеи. – Сколько?
– Это смотря чем платить будете, – Борис прикидывал, сколько можно запросить, чтобы не отпугнуть неожиданного клиента, а то уйдёт в другой вагон, и ищи ветра в поле. – Я, конечно, патриот своего отечества, но сейчас рупь не очень-то и ценится…
– Так устроит? – в руке Безбородого появились две крупные купюры зелёного цвета. – На мой взгляд, это даже с избытком, но я человек нежадный.
– Не волнуйтесь, дорогой товарищ, всё обеспечу! – засуетился проводник. – В вагоне, правда, свободных мест нет, да вам и неудобно там будет: соседи-болтуны, а несколько семейств и вовсе с малолетками едут, а те пищат, носятся туда-сюда, лужи на пол пускают… Устраивайтесь здесь. Подойдёт?
– Вполне, – и Безбородый по-хозяйски уселся на койку.
– Бельё я сейчас свеженькое застелю, – продолжал Борис. – Чайку хотите? А можно и чего-нибудь более существенного, – и Ленков выразительно щёлкнул себя по горлу.
– Не сейчас. Устал. Спать буду…
– Айн момент! Только просьбишка у меня к вам будет – накиньте на себя китель моего напарника.
Мутные глаза вопросительно посмотрели на проводника, и Борис пояснил:
– Не дай бог, бригадир припрётся или ещё кто. Зачем им знать, что тут чужой человек едет? А так – вы мой напарник, отдыхаете от трудов тяжких… – И Ленков тихонько захихикал.
– Это ты хорошо придумал, – одобрил Безбородый и распорядился: – Ступай!
Отличное настроение проводника значительно ухудшилось уже на следующей станции: Борис подметил, что в состав вошёл милицейский наряд.
«Ищут кого-то, – с тревогой подумал Ленков. – А вдруг этого… Безбородого? Может, признаться: везу, мол, безбилетного пассажира. Ага! – одёрнул он сам себя. – Сдурел? Сразу начнётся: на каком основании посадил, почему взял за проезд в валюте. С работы точно улечу. И что тогда делать буду? Нет уж! Авось пронесёт…»
Когда сопровождаемые бригадиром милиционеры оказались в его вагоне, проводник старательно возился у печки.
– Что у вас? – устало спросил бригадир.
– Полный порядок! – отрапортовал Борис. – Поголовье… пардон, количество пассажиров соответствует собранным билетам. Двадцать человек, двое ушли в вагон-ресторан, остальные в наличии.
– Верно, – заглянув в блокнот, констатировал старший наряда. – Есть в ресторане двое из вашего вагона: места шестнадцатое и семнадцатое.
– Остальные билеты предъявить? – спросил Ленков.
– Давайте. – Милиционер внимательно посмотрел на проводника, и сердце у того ёкнуло. – Подозрительного ничего не заметили?
– Никак нет! – вытянулся Борис.
– Вроде всё сходится, – сказал второй милиционер, уже просмотревший проездные документы, и попросил: – Откройте служебное купе.
Старший наряда осмотрел маленькое помещение и указал на отвернувшегося к стене человека, с головой накрывшегося одеялом:
– Кто это?
– Напарник мой, – заторопился Ленков. – Ночью дежурил, устал, – и попросил: – Вы уж его не будите.
– А?.. – милиционер покосился на бригадира.
– Знаю этих людей, – равнодушно ответил тот. – Не первый раз вместе едем.
– Значит, ручаетесь за них?
– Ручаться, уважаемый, я порой и за себя поостерегусь, – усмехнулся бригадир. – А то, что этих людей знаю, подтвердить готов.
– Ладно, – предложил второй милиционер. – Идём дальше.
У Бориса отлегло от сердца.
…Безбородый проснулся, едва дверь купе сдвинулась с места. Он вслушивался в разговор и сжимал в ладони рукоятку пистолета. Решил: при малейших признаках опасности будет стрелять, а там будь что будет…
Снова в своём купе проводник появился только утром: вошёл после того, как предварительно тихо постучал.
Пассажир уже встал, он сидел, растирая лицо ладонями, и косился в сторону окна, за которым мелькали домишки какого-то посёлка.
– Чаю? – подобострастно спросил Ленков.
Безбородый молча кивнул.
Он всыпал в стакан несколько упаковок сахара, с наслаждением отхлебнул невкусный, но горячий напиток и спросил:
– Долго ещё ехать?
– Минут через двадцать Сортировочная, – доложил проводник. – Стоянка пять минут. А там уже пустяки – меньше чем через час прибудем на конечную.
На Сортировочной никто из вагона не выходил, новых пассажиров тоже не было. Борис пробежался до соседнего вагона и стрельнул у тамошнего проводника сигаретку (свои закончились). Когда состав тронулся с места, Ленков заглянул в своё купе – там никого не было. Китель напарника валялся на смятой постели.
Проводник пожал плечами: баба с возу, кобыле легче. Деньги с безбилетного пассажира он получил, а остальное Борису Ленкову – по барабану…
Только на конечной станции он заметил пропажу сменной обуви, но тут же об этом позабыл – совсем старые были ботинки, разношенные.
А Безбородый ехал в быстро приближающейся к городу электричке. На его коленях стояла корзинка с грибами, купленная у какой-то старухи. Таких, как он, в вагоне было много – год в этих местах выдался грибной.
Ноги нарушитель старательно прятал под лавку – ботинки проводника оказались на несколько размеров больше, чем нужно, в цирке в такой обувке выступать, а не по лесу ходить. Безбородый опасался, что кто-нибудь это заметит, но не щеголять же ему было в «чунях» Корноухого Ли…
Впрочем, никто не обращал на «грибника» внимания. Проходивший по вагону контролёр что-то черканул на протянутом ему билете, а шедший за ним милиционер скользнул по Безбородому равнодушным взглядом: трезвый, не дебоширит, правил не нарушает. Одет в старенький костюм, так ведь для входа в лес дресс-код пока не ввели.
Ничего этого Зубцов конечно же не знал…
Андрей повертел в руках пачку цейлонского чая, заваренного хозяином, – настоящего, привезённого прямо со Шри Ланки, и констатировал:
– Хорошо живёшь.
Алексеев хотел отшутиться, но вместо этого спросил:
– К нам-то тебя каким ветром занесло? Да ещё посреди лета.
– Вызвали, – пояснил друг и добавил: – Вообще-то есть, Олежек, ощущение, что сократят меня.
– Вот те на! – удивился журналист. – Ты ж кандидат наук.
– И что? В отделе нас всего трое осталось. Кого сокращать директору: своего сына, сноху или, пускай и кандидата наук, но чужого семье человека? Ответ, по-моему, очевиден.
– И чем же ты займешься? – Олег с тревогой посмотрел на друга.
Зубцов пожал плечами:
– Не знаю ещё. Вообще-то жизнь мне постоянно крылышки подрезает. В детстве, помнишь, мечтал я стать зоологом, ездить по миру, открывать новые виды растений и животных. В институте объяснили, что нечего дурью маяться, и стал я не то ихтиологом, не то рыбоводом. В принципе тоже неплохо, но теперь и этого лишают… Не пропаду, конечно. Схожу в университет, в сельхозинститут, может быть, там специалисты нужны. Ну а если нет… Придётся переквалифицироваться. Понять бы ещё, в кого. В управдомы меня вряд ли возьмут[24]… Но что-нибудь придумаю. Ты же вон тоже безработный, а не пропадаешь.
Журналиста неприятно кольнуло: знал бы Андрюха об «особых обстоятельствах», в которых Алексеев неожиданно оказался…
А друг тем временем продолжал:
– Ладно! Проблемы следует решать по мере их поступления… Ты мне лучше о наших общих знакомых расскажи, я же здесь бог знает сколько времени не был. Где Карпов? Как «электровеники» поживают? Что у именинницы, к которой они нас тогда затащили, Людмилы, кажется? Супруг её по-прежнему в синяках ходит?
– Карпов куда-то исчез, – ответил Олег. – Вскоре после того случая получил квартиру на другом конце города, чуть ли не у аэропорта, и как-то постепенно затерялся. Танька в Москве, Тонька в Барнаул перебралась. Петро давно уже в Израиль уехал, у него там какая-то родня, седьмая вода на киселе, обнаружилась. В синяках он ходит или без оных, я не осведомлён. А Люда умерла. Сердце… Знаешь, Андрюха, вроде я с ними сильно и не дружил, от «электровеников» порой не знал, как отделаться, а вот поди ж ты, скучаю по ним всем.
– Это ты по ушедшей молодости скучаешь, – печально улыбнулся Андрей. – По жизни, которая никогда уже не вернётся… А, по-моему, самое страшное – это навсегда терять близких тебе людей: родственников, настоящих друзей… Хотя… Мне порой в голову приходит: хорошо, что родители не дожили до этого кошмара. И здорово, что нет у меня семерых по лавкам, отвечать в наше безумное время только за себя самого всё-таки легче. Знаю, что нехорошо так думать, нечестно, гоню эти мысли, а они опять возвращаются…
– Знакомое состояние, – согласился Алексеев. – Сам то и дело похожее ощущаю… Я, Андрюш, иногда мечтаю: собрать бы вместе всех, кто мне по-настоящему дорог, помочь им жить, как подобает человеку…
– Не выйдет, – возразил Зубцов. – Уголок рая среди ада не построишь, – и с каким-то ожесточением продекламировал:
Век растрачен. Родина украдена.
В жёлтой прессе – перечень разборок.
Общество – бессмысленная гадина –
давит тех, кто мил тебе и дорог.
Поселить бы их в отдельной рощице
где-нибудь в районе Балашова…
И возникнет маленькое общество –
точное подобие большого…[25]
Глава вторая
Проснулся на следующий день Алексеев поздно (Андрей уже давно ушёл). Настроение было паршивым – чувствовал Олег вину перед старым товарищем и теперь корил себя: ну почему не рассказал Андрюхе о