Или же бывает и такое, что старый знакомый, с воодушевлением на лице бахвалившийся перед приятелями, что, мол, теперь-то можно расслабиться и пожить в свое удовольствие, из-за неуплаты векселей оказывается вдруг за решеткой. Еще один образчик горемыки, который, дожив почти до сорока, до сих пор еще не женился и не обзавелся собственным жильем. Вместо этого он кочует по чужим домам, тратя весь свой заработок подчистую на сладости и гостинцы для отпрысков приютивших его приятелей.
Был, к примеру, и такой из ряда вон выходящий случай, когда простодушный и бесхитростный наш товарищ, который со времен начальной школы совсем не изменился, не считая морщинок возле глаз, безнадежно влюбился в двенадцатилетнюю дочку своего друга — ученицу пятого класса начальной ступени и, не вынеся этого, передал ей длиннющее любовное послание, полное орфографических ошибок, постригся в монахи и ушел в монастырь.
Иногда создается впечатление, что самое опасное в мире существо вовсе не тигр и не змея, а мужчина, перешагнувший свой тридцатилетний рубеж… До этого, в юности, все мы как один только и занимались тем, что, обвязав голову полотенцем, зубрили до посинения, чтобы продолжить образование в старших классах. А после бурных тридцати-сорока, к старости, все мы без исключения будем одинаково страдать от невралгии, высокого давления или сахарного диабета, и это уже не назовешь опасным возрастом…
Мой приятель Хёнгу, о котором я хочу вам сейчас рассказать, тоже один из моих друзей детства. Еще несколько месяцев назад его можно было отнести к числу самых стабильных и обеспеченных людей среди наших земляков, которых следует приводить в пример. Живя в Сеуле на жалованье заведующего отделом в одной из крупнейших компаний, он был образцовым работником и семьянином. В супругах у него была красивая женщина, родившаяся в Сеуле, окончившая престижную женскую школу и женский университет. В придачу ко всему этому — двое детей: сын второклассник и дочка детсадовского возраста. И жили они в роскошных апартаментах, рыночная стоимость которых оценивалась в восемьдесят миллионов вон.
Если честно, то пробиться в люди такому человеку, как Хёнгу, родившемуся в маленькой рыбацкой деревушке в провинции Чолла, название которой навряд ли известно простым сеульским жителям, окончившему вместе с нами, деревенскими парнями, захолустную школу начальной, средней и высшей ступени, а впоследствии с трудом получившему диплом третьеразрядного сеульского университета — гораздо сложнее, чем прорасти бобовому зернышку в засуху. Хотя не стоит скрывать, Хёнгу с самого детства отличался светлой головой, особой проницательностью и благородной внешностью, поэтому если бы не его провинциальный говор, он ничем не отличался бы от сеульских отпрысков знатного происхождения, посещавших лучшие школы Сеула. Плюс к этому он обладал качествами честного и добросовестного человека, относился очень серьезно к данному им слову и всегда выполнял даже самые пустяковые обещания, отчего следует признать, что к приближающемуся сорокалетию столь стабильное материальное и семейное положение было вполне им заслуженно.
Но вот несколько месяцев назад, поутру, не успел я прийти на работу, как позвонила жена Хёнгу:
— Здравствуйте! Это вам из дома господина Хёнгу звонят…
— А! Супруга Хёнгу?! Здравствуйте, очень рад вас слышать! Давненько не виделись. Все собирался зайти к вам в гости, да… никак не получается… Мы изредка встречаемся с Хёнгу опрокинуть рюмочку…
— Вы знаете… я бы хотела у вас кое-что спросить…
— Да, я вас слушаю. Что-то…
— Вы не встречались с ним в последнее время? Я имею в виду последние несколько дней.
— Не-ет… а что случилось? Хёнгу не приходит домой?
— Да нет, ничего особенного… А… а когда вы в последний раз с ним виделись? Господин Ким, вы для него один из самых близких друзей, поэтому я подумала, что он, возможно, с вами свяжется…
— Так все-таки он домой не приходит?!
— Не то что не приходит, он… он ушел из дома, оставив записку, чтобы его не искали…
— А что случилось? Вы поссорились?
— Нет, у нас не бывает ссор. А он вам ничего не говорил?
— Да нет, ничего. Погодите-ка, я подумаю. Да, мы виделись в последний раз на встрече однокашников в прошлом месяце, а после этого не связывались. В любом случае, я заеду после работы, посмотрим, что можно сделать.
Вечером я посетил резиденцию Хёнгу и не нашел там того спокойствия, которое продемонстрировала его супруга по телефону; в доме царила мрачная похоронная атмосфера. Собравшаяся родня жены кипела от негодования, дети с испуганными лицами не отходили от матери ни на шаг, а миловидное лицо его жены, видимо, от недостатка сна в последние дни, осунулось и пожелтело.
«Прости меня. Кроме извинений мне больше нечего сказать. Я хочу жить в своем мире, поэтому покидаю наш дом. Оставляю все имущество тебе и детям. Прошу, не пытайся меня искать! Я не собираюсь покончить жизнь самоубийством. Я хочу жить по-своему, так, как жил раньше, поэтому ухожу. Уверен, что ты сумеешь достойно воспитать наших детей. Прощай!»
Даже записка опоздавшему приятелю, оставленная на стойке в чайной, вряд ли была бы лаконичнее этого послания. Я был поражен тем, что Хёнгу не оставил ни единого убедительного объяснения своего поступка, способного утешить родню. Он напоминал скрывшегося должника, убежавшего от ответственности, что совсем не походило на главу семьи, которому отведена очень важная роль — отвечать за душевное и материальное благополучие своих домочадцев. Что же, черт возьми, заставило его покинуть дом, закрыв глаза на растерянность и слезы жены и детей, для которых он был единственной надеждой и опорой?! Хёнгу пишет: «…хочу жить в своем мире». Выходит, он какая-то особенная личность со «своим собственным миром»! А жена и дети, значит, не принадлежат к его миру?! Являются чем-то посторонним?!
Кто бы мог представить, что Хёнгу способен на такое… Я тоже был ошарашен и чувствовал, как меня все больше охватывает негодование, однако я подавил в себе этот порыв и через силу, как мог, постарался утешить убитую горем женщину:
— Видно, накопилась усталость. Иногда находит желание сбросить с себя весь груз и вырваться на свободу, убежав от сложившегося уклада… У меня тоже иногда возникают такие мысли. Пройдет несколько дней, и, вот увидите, он обязательно вернется! Уж чего-чего, а обостренного чувства ответственности у него не отнять!
— Но подумайте, как он только мог так поступить?! Если разлюбил меня, то так бы и сказал, развелись бы — и с концами! Что-то мне подсказывает, что тут явно замешана женщина…
Что еще я мог добавить к ее словам? Если честно, я и сам в глубине души считал, что, скорее всего, тут без другой женщины не обошлось. Так уж случается, что именно таким правильным людям типа Хёнгу, к которым в обычной жизни и придраться не к чему, вдруг попадает шлея под хвост, они влюбляются, и тогда их уже ничем не остановишь.
Как бы то ни было, а Хёнгу и через несколько месяцев не вернулся, и от него не было никаких вестей о том, где он и что с ним. Но вот вчера мне доставили письмо. Распечатав конверт, я узнал почерк Хёнгу. Краткое содержание этого послания сводилось к следующему.
Хёнгу переехал в рыбацкую деревушку недалеко от своих родных мест и живет с девушкой, которая когда-то работала в их доме кухаркой. Сейчас новая супружница уже на третьем месяце беременности. Он хочет развестись с бывшей женой и поэтому просит меня помочь с документами по разводу и всеми формальностями, с этим связанными. Еще он просит меня купить для него в оптовом магазине хозяйственное мыло, полотенца и другую галантерею и отправить ему, так как он намеревается открыть маленькую лавчонку. Случайная встреча заставила бросить его сеульскую семью. В их жилой квартал забрела торговка рыбы вразнос, говорившая на наречии его родных мест, и ему пришлось наблюдать картину, как охранник выгоняет ее. Перед его глазами яркими образами возник весь маршрут, проделанный этой тетушкой с корзиной рыбы до их квартала: вот к причалу подходит рыболовецкая лодка, женщины с корзинами на голове, затем картина того, как они едут неторопливым ночным поездом третьего класса в Сеул, станция Енсан на рассвете, скудный завтрак из лапши быстрого приготовления… И в тот момент, когда Хёнгу увидел эту женщину, он решил бросить все, что приобрел в Сеуле. Даже его собственные дети, говорящие на сеульском диалекте и насмехающиеся над провинциальным говором отца, не казались его продолжением. Ему захотелось заново нарожать детей, которые бы говорили с отцом на его родном языке. Он надеялся, что я, выросший вместе с ним, смогу понять, что он имеет в виду…
Примерно такого содержания было это письмо, которое поставило меня в весьма затруднительное положение. Головой я понимал, что в такой ситуации мне следует попытаться убедить его, написав: «Раз твоя девушка всего лишь на третьем месяце беременности, поторопись с абортом и скорее возвращайся к своей сеульской семье». Однако рука не поднималась вывести эти строчки. А все потому, что я и сам иногда пристально вглядываюсь в своих детей, говорящих на сеульском диалекте, сомневаясь, а мои ли это дети.
ОБИТАЛИЩЕ СОЛНЦА И ПЫЛИ
Когда мы огибали сумрачный сосновый лес, паровоз дал гудок. Казалось, что поезд хочет поскорее оставить позади этот сосняк, который даже средь бела дня в начале лета хранил будто нарочито пугающую угрюмость. У меня чуть не вырвался крик ужаса, когда я попытался вглядеться в эту неприступную, словно неживую чащу.
Наконец лес закончился, и в окне вагона я мог издалека увидеть цель моего путешествия. Казалось, деревня плавится в обжигающих лучах июньского лета и совершенно не пытается оказать никакого сопротивления этому изнуряющему безжалостному свету.
Утомленность этой располагающейся в лощине деревни, которую я разглядывал сверху из окна вагона, очень сильно напоминала отчужденность жуткого соснового леса, который мы только что миновали. Создавалось впечатление, что и деревня, и лес не особо рады меня тут видеть.