— Я не могу назвать порядочной женой ту, что, бросив детей на домработницу, уходит играть в карты!
Перед ее глазами всплыло раскрасневшееся от гнева лицо мужа, когда он пытался отговорить ее. А в это время ящик комода стал выдвигаться сам собой, и оттуда появилась женщина с бледным лицом. Хегён так перепугалась, что у нее перехватило дыхание.
Вылезшая из комода женщина была ровесницей Хегён, очень даже миловидная, однако ж вид ее был весьма убог: на ней был перепачканный в грязи ханбок из конопляного холста. Женщина легкими шагами подошла к трясущейся от страха Хегён, мягко взяла ее за руку и, слегка улыбаясь уголками губ, проговорила:
— Я дух женщины, умершей сто пятьдесят лет назад, но прошу вас, не бойтесь меня! Этот комод — мое приданое к свадьбе, которое приготовили мои родители. Вы — женщина, и поймете, как любимы и дороги те вещи, которые мы забираем в новую семью из своего родного дома, потому что они содержат в себе все мечты и ожидания молодой девушки, выходящей замуж, а также все родительское тепло и любовь. Вот из-за этой привязанности я ничего не могу с собой поделать и даже после смерти следую за этим комодом. Кстати, прошу вас, выслушайте историю моей супружеской жизни! Тогда все так жили. На рассвете с первыми петухами надо было встать и наносить воды, приготовить риса на все большое семейство, днем — работа в поле, а вечером садишься ткать… Так что побыть с любимым мужем и детьми времени почти и не оставалось — только мельком, когда уже надо ложиться спать. И все же я была счастлива. Муж, бывало, обнимет крепко-крепко и спросит: «Устала, родная?», от этих слов вся усталость длинного дня улетучивалась без остатка. Вы тоже попробуйте поработать до ломоты в ногах! Любовь только у тех супругов бывает, кто работает не покладая рук. Не играйте вы в эти дурацкие карты! Вы не представляете, как плакал муж, когда я потеряла много крови при третьих родах и умерла…
Когда муж вернулся из командировки, он обнаружил, что Хегён, уволив домработницу, усердно занимается домашними делами!
РАССКАЗ ОБ УММЕ
Как-то поздней осенью, ночью, в деревне Хванчхон родился бычок.
В тот вечер жители деревеньки как обычно, рано поужинав, легли спать, однако заснуть им не удалось из-за мычания коров, которые в ту ночь, будто сговорившись, по очереди издавали протяжное «Му-у-у-у!». Это было мычание в знак поддержки. Услышав стоны телившейся коровы, все остальные, то из одного, то из другого дома, решили поддержать своим мычанием рожающую в муках мать: «Мужайся!» Однако у деревенских жителей в ту и без того небывало темную ночь с леденящим ветром это непрекращающееся мычание вызывало беспокойство и смятение, сея в душе тревогу…
— Видать, еще тот крепыш народится!
— А может, и вообще двойня?
— Ну, теперь дом Пхаттори разбогатеет! Ежели обе вновь народившиеся окажутся телками!
Так перешептывались под одеялами соседи Пхаттори.
Однако появился на свет всего лишь бычок. Лица деда и отца, выходящих из коровника, после того как они наведались посмотреть, что и как, особой радости не выражали. Телочки ценились дороже благодаря тому, что могли народить потомство. И только бабушка пожурила:
— И чего вы цыкаете? Так глядишь, и беду накликать можно. Что есть, тому и радоваться надо, а то и того не будет… Что, по-вашему, бычок уже и не скот?
И, проворно налив в плошку чистой предрассветной воды из колодца, водрузила ее на маленький столик у входа в коровник, села на корточки и начала молиться трем духам, отвечавшим за продолжение потомства.
Братьям Пхаттори жуть как хотелось посмотреть на вновь народившегося бычка, но из-за наказа старших дождаться завтрашнего дня пришлось погасить этот порыв, и они, сидя на деревянном полу, придумывали имя новому члену семьи. Младший Пхаттори, слушая жалостное мычание, доносившееся из коровника, воскликнул:
— Вишь, че говорит-то — Умма! Мычит, что зовут его Уммой… Слышали? Вот только что сам себя так и назвал!
Так и стал теленок Уммой.
В коровнике мать тщательно облизывала все тело бычка. Корова вкладывала всю свою любовь в этот процесс: там, где она ласково проводила шершавым языком, нежный пушок под светом керосинки блестел как шелк. После того как мать всего его вылизала, Умма попытался встать, упершись четырьмя тонюсенькими, еще не окрепшими ножками в землю. Однако ж ему еще не хватало силенок, и он беспомощно оседал обратно. Мать-корова, глядя на то, как сразу после рождения он пытается встать на ноги, с гордостью наблюдала за ним полуприкрытыми глазами. В то же самое время она не могла поверить, что из ее тела, с вечно налипшей грязью и постоянно сидящими назойливыми мухами, с продырявленными ноздрями, в которые продето ильмовое кольцо, могло народиться такое чистое и прелестное дитя! Появление на свет Уммы стало очень радостным событием в ее жизни, он был для нее самой большой гордостью, ее бесценным сокровищем.
Она думала, что в будущем он, конечно же, станет замечательным быком, и поэтому решила для себя, что надо приложить все усилия, чтобы поставить его на ноги. Однако она не знала, что значит большое будущее для бычка и что значит воспитать его как полагается…
С наступлением весны, когда зазеленели колосья ячменя, Умма все больше стал походить на взрослого бычка. Он к тому же был необыкновенным забиякой: тихонько подойдет к ничего не подозревающим курицам, клюющим корм, да как замычит и копытами притопнет, так что вся птица с перепугу в разные стороны разбегается; или же разбросает весь рис-сырец, приготовленный для посева, что рассыпали на соломенные циновки сушиться на солнце проворные односельчане; а бывает, втихушку улизнет из коровника — и вприпрыжку на берег ручья, где забавляется себе с галькой.
В такие моменты его либо прогоняли пострадавшие, пылающие праведным гневом люди, либо же братья Пхаттори громкими криками загоняли его обратно в коровник. Там мать-корова с тревогой терлась о морду Уммы и говорила:
— Не следует выводить из себя людей. Будешь послушным, тебе же будет проще жить.
А чему еще могла научить его мать?
Умме уже давно приелись эти назидания, поэтому, только увидев, что мать собирается его в очередной раз наставлять, первым выпаливал: «Будешь слушаться, будет легче жить!» — или же, изображая ужасно голодного, делал вид, что со смаком сосет мамкино вымя, в котором уже и молока-то не было. И у матери сразу же становилось легче на душе, она думала, что они с Уммой самые счастливые на этом свете.
Однако однажды утром раннего лета, когда ало поспевала клубника и в разгаре шел обмолот ячменя, у Уммы случилось горе. В тот день мать-корова была запряжена в соху и пахала на заливном рисовом поле семьи Пхаттори, что находилось недалеко от шоссейной дороги, а Умма щипал траву у обочины. Наевшись досыта, он заскучал и не торопясь побрел по ровной, уходящей вдаль дороге, чего как раз и не надо было делать. Приехавшая на соседнее клубничное поле легковушка, заметив бредущего посреди дороги бычка, принялась ради потехи преследовать его. Умма развернулся обратно и со всех ног стал удирать. Он не сообразил сбежать на обочину и, чтобы избежать столкновения с машиной, которая, казалось, вот-вот влепится ему в зад, прыгал из стороны в сторону. Сидящие в машине подвыпившие мужики с азартными криками гнались за ним, а Умма что есть духу несся по дороге, издавая жалобное мычание. Это-то и увидела бедная мать!
Разве теперь до пахоты!
Когда отец Пхаттори опомнился, было поздно: мать-корова, как была запряженная в тяжелую соху, уже летела по направлению к дороге и, всем своим телом преградив путь машине, рухнула на месте, ударившись о бампер.
Ту ночь Умма, жалостно мыча, первый раз провел в коровнике в полном одиночестве. Утром до него донесся до этого ему совершенно неизведанный отвратительный запах. И ему было невдомек, что это запах вареного мяса его родной матери…
— Ты куда? — спросила у него Пятнуха, подходя к нему сбоку.
— Куда-куда, на ручей, куда еще… — ответил Умма.
Гнавший Умму Пхаттори шепнул что-то на ухо ведшему пятнистую корову Соки, однако и Умма, и Пятнуха так были рады тому, что и сегодня они могут быть вместе, что не обратили на это внимания. Пятнуха была молоденькой телочкой из хозяйства Соки, появившейся на свет на пять лет позже Уммы. По сравнению с Уммой, у которого уже наметились рога, Пятнуха была хрупкой и выглядела совсем незрело, но с Уммой они были не разлей вода. Если в солнечный денек на лужайке у ручья паслись две молодые коровы, дружно жующие траву, можно было не сомневаться, это Умма с Пятнухой снова устроили свидание.
Вот и сегодня они думали, что хозяева как всегда приведут их на ручей, однако когда они дошли до восточного выхода, младший Пхаттори отвел Умму под дзелькву. Там собрались старшие селяне, включая деда и отца Пхаттори. А Соки тем временем повел Пятнуху сразу на ручей.
— Что это они сегодня? — замычала Пятнуха.
— Да отведут, поди, и меня скоро… Иди первая! — ответил Умма.
— Приходи скорее! — обернувшись, промычала Пятнуха.
У Уммы появилось дурное предчувствие. Увидев, как старики под руководством деда Пхаттори повсюду вколачивали столбы и готовили железные прутья, Умма не на шутку струхнул. Он начал мычать, взбрыкивать копытами и хотел отвязать веревку, которой его привязали к дереву, пытаясь сбежать.
Тогда к нему подошел Пхаттори и, поглаживая по спине, стал уговаривать:
— Ты сегодня взрослым быком станешь, вырос, говорю!
Через некоторое время все его четыре ноги привязали к четырем столбам, проткнули ноздри и вставили туда ноздревое кольцо. Все это время Умма несколько раз исходил пеной, а затем потерял сознание.
Придя в себя, он обнаружил, что находится на берегу ручья. Пятнуха издалека смотрела в его сторону как-то не очень приветливо. Умма обрадовался ей и хотел заговорить, но Пятнуха с печальным выражением на морде отошла от него в сторону. Только теперь Умма понял, что у него в ноздри продето кольцо; его охватил гнев, он помчался к ручью и взглянул на свое отражение в воде. О! Вот и наступил конец вольной жизни! Подошло время и Умме теперь таскать за собой тяжелую соху и вспахивать рисовое поле. Он весь будет заляпан грязью, и клещи, присосавшись к нему, будут пить его кровушку. Пришла пора, когда поздним вечером он будет, еле передвигая ноги, приходить в коровник, укладывать спать свое усталое тело, а на рассвете вновь вставать и выходить в поле на работу. Закончилось то счастливое время, когда он в свое удовольствие гулял и щипал траву вместе с Пятнухой, забавляясь и дурачась.