Прошло несколько лет. Умма превратился в полноценного здорового крепкого быка, привыкшего к полевой работе. У него не осталось никаких мыслей, кроме как поесть, поспать и поработать. Он начисто забыл все, что было в детстве. Но, несмотря на это, у него появилась новая причина быть в хорошем настроении.
Это была радость от того, что он мог любоваться двумя телятами Пятнухи. Пятнуха тоже стала крепкой взрослой коровой с кольцом в ноздрях, работавшей в поле. Недавно она родила двух теляток, которые не отходили от матери ни на шаг. Умма прекрасно знал, что это его потомство. И даже во время работы, волоча свою тяжелую соху, его глаза были устремлены вдаль, где на поле резвились два маленьких теленка. Это зрелище облегчало ему каждодневный изнурительный труд. И в то же время он переживал за них: «Что можно сделать, чтобы их участь была более счастливой, чем наша?» Однако никакого подходящего решения в голову не приходило.
В конце концов, и он, так же как и его мать-корова в свое время, мог всего лишь сказать: «Людей лучше не выводить из себя. Будете хорошо слушаться, жить будет спокойнее…» — и эта беспомощность его сильно расстраивала…
Однако житье семейства Пхаттори было далеко не столь благополучным, чтобы учитывать все пожелания Уммы. С намерением выручить деньги на обучение в Сеульском университете старшего сына решено было продать Умму торговцам говядиной. И вот в один из дней утром Умме довелось отведать на завтрак что-то небывало вкусное. Все домочадцы семейства Пхаттори с печальными лицами по очереди заходили в коровник, поглаживали его по спине и похлопывали по морде. А младший Пхаттори так и вообще не выходил из коровника вплоть до того, как приехал грузовик перекупщиков. Умма без всякой задней мысли взошел в грузовик и покинул деревню Хванчхон. В машине были и другие коровы, по всей видимости, взятые в других деревнях. Из кузова Умма увидел резвящихся на лужайке телят Пятнухи.
Тут он стал догадываться, что навсегда оставляет родную деревню. Он хотел выпрыгнуть из машины, однако она ехала так быстро, что можно было едва удержаться на ногах. Он только и смог, что издать продолжительное мычание в сторону Пятнухи с телятами. Но, видно, они его не услышали, так как ответа не последовало.
— Проголодался? Ну вот тебе, лопай от пуза!
Когда после нескольких дней голодания у Уммы уже подкашивались от слабости ноги, мужик с налитыми кровью глазами поставил перед ним кормушку с едой. От жуткого голода Умма уже не помнил ни о родной деревне, ни о Пятнухе.
В голове кроме мыслей о еде ничего не было. Поэтому он готов был молиться как на Бога на этого красноглазого мужика, что накормил его. Умма зарылся мордой в сено и отчаянно задвигал челюстями. По вкусу оно было каким-то горьким и ни шло ни в какое сравнение с тем, что он ел дома, в семействе Пхаттори, однако в животе все урчало от голода, будто говоря, мол, нечего привередничать, давай, глотай скорее хоть что-то… Умма опустошил кормушку в мгновение ока, и мужик подвел его к поилке. Это действительно была какая-то странная еда, от которой он испытывал жуткую жажду. Умма напился так, что готов был лопнуть. Немного погодя Умму окружили угрожающего вида мужики с дубинками в руках. И даже не дав опомниться до ужаса испугавшемуся Умме, начали без разбору, с силой опускать свои дубины на тело несчастного загнанного зверя.
— Тебе, конечно, не повезло, но ведь и нам заработать малость надо… Только так вода по всему телу ровно разойдется…
Подзадоривая друг друга и нисколько не обращая внимания на вопли Уммы, мужики продолжали работать дубинками.
Стоило им уйти, как Умма потерял сознание и свалился на землю. Все его тело посинело и опухло, оно казалось почти вдвое больше обычного.
На следующий день в опухших от ударов, почти не открывающихся глазах Уммы отразился вид скотобойни, с грохочущими туда-сюда железными прутьями и пропитавшим все кругом отвратительным запахом крови. Умма тихо закрыл глаза. У него больше не осталось сил сопротивляться. Он только жалобно тихонько промычал: «Вроде бы и не сердил никого…»
Перед его закрытыми глазами промелькнули резвящиеся телята на поле перед родной деревней. И то всего на какое-то мгновение. Вместе с последним ударом, обрушившимся на его голову, эти воспоминания тоже исчезли. А через некоторое время тело Уммы разделали на части.
Несколько дней спустя в каком-то ресторане один из посетителей, поедающий пульгоги[49], с недовольным видом проворчал:
— Ну и ну! Не мясо, а подошва! Не прожуешь!
МАЛЫШ-СКОЛЬЗЫШ
Скользыш — симпатичное маленькое белое мыльце. Место рождения, само собой разумеется, — мыловаренный завод. Вложив всю душу, люди из разных составляющих произвели на свет малыша-скользыша и подобных ему.
Выпрыгнув из заливочной формы, в которой мыло остужают, Скользыш начал разглядывать свое маленькое белое красивое тело.
— Кто мы?
— И вправду, кто же мы такие?
Вслед за Скользышом и другие мыльца, выпрыгнувшие из охладительных форм, тоже с любопытством стали оглядываться.
— Кто мы, что люди с такой любовью сделали нас?
Когда Скользыш переспросил еще раз, откуда-то раздалось:
— Мы — мыло!
Оглянувшись на голос, Скользыш увидел, что это проговорило ужасно большое, некрасивое мыло.
— Что значит «мыло»? — спросил Скользыш.
— Нас называют мылом. Мы появились на этот свет, чтобы начисто смывать грязь.
— Вы-то, быть может, и мыло, а я, видимо, нет. Ведь вы такой большой, желтый и некрасивый, а я такой маленький, белый и симпатичный?
— Каким бы ты красавцем ни был, ты все равно мыло. Я хозяйственное — для стирки, а ты — туалетное мыло.
— Туалетное мыло?
— Я родился для того, чтобы отстирывать запачканную одежду людей, а ты нужен для того, чтобы смывать с людских лиц и тел грязь.
— А что значит «смывать грязь»?
Но ответа он не услышал — вдруг подошли люди и унесли Скользыша и его приятелей в другое место. После чего нарядили Скользыша в бумагу с красивым рисунком и поместили в большую коробку. А немного погодя приехала машина и забрала эти коробки с собой.
В несущейся машине Скользыш сказал своему соседу:
— Интересно, куда это нас везут?
— И действительно, куда бы это?
— Все равно здорово, ведь скажи? Катимся на всех скоростях в машине.
— И вправду, дух захватывает!
— А давайте петь!
— Точно! Давайте все вместе запоем!
Малыши-скользыши открыли свои милые ротики и весело запели хором.
Однако вскоре сдружившимся в пути малышам пришлось расстаться, потому что люди небольшими партиями забирали приятелей нашего Скользыша и куда-то уносили.
Скользыш тоже, пройдя через руки нескольких людей, в конце концов оказался в мыльнице общественной бани. Другие туалетные мыльца, что оказались там раньше, радостно приветствовали его.
— Привет! Ух ты! А ты красивее, чем мы!
— Спасибо. Меня зовут Скользыш. Надеюсь, мы сможем подружиться…
— Ну конечно! Конечно, нам надо держаться дружно! Ведь не так уж и долго нам быть вместе…
— Снова расставаться? Я и без того опечален, что пришлось разлучиться с моими прежними приятелями…
— А ты как думал?! Ведь нам судьбой предназначено расставаться…
— Предназначено судьбой?!
Но не успел Скользыш выслушать ответ, как подошел огромный лохматый человек и, подхватив мыло, что так вежливо все разъясняло малышу, направился в помывочную комнату. Это обходительное мыло в лапе этого мужчины со слезами в голосе крикнуло напоследок:
— Бай-бай, Скользыш! Увидимся в другой жизни!
— До свиданья, дяденька! Счастливого вам пути!
Скользышу было ужасно грустно, что пришлось расстаться с этим добрым мылом, и он расплакался.
Однако это были только цветочки. Другое мыло по соседству сказало:
— Скользышом, говоришь, тебя зовут? Ты, похоже, еще не знаешь, чем мы занимаемся? Посмотри туда!
Он глянул в ту сторону. А там, за стеклом, происходило нечто ужасное. То дядечка-мыло, которое только что унесли, превращалось в белую пену на теле того мохнатого мужчины и постепенно исчезало. Так оно становилось все меньше и меньше, а потом вообще превратилось в облако пены и исчезло с концами. А затем пена вместе с водой утекла в канализационный сток.
— Ой-ой-ой! Дяденька! — заголосил Скользыш. — Это и называется — смывать грязь?!
— Да, именно это и есть — помогать людям отмываться от грязи! Так, смыливая наши тела, они и моются! Правда, здорово?!
— О нет, я не хочу так! Не хочу! Я ведь такой красивый… И вот я должен исчезнуть, превратившись в белоснежную пену? И зачем я только родился мылом на этот свет? Почему не вон той мусорной корзиной или чайником… Я хочу убежать… Слышите, дяденька! Я сбегу!
— Что? Так уж не хочется? Ну хорошо, тогда убегай! Однако, как ни бегай, ты все равно мыло, а не мусорная корзина. Знаешь, какое достойное дело жертвовать нашими телами ради того, чтобы люди смывали с себя грязь и не болели разными болезнями!
— А я все равно не хочу! Я не хочу умирать!
Пока Скользыш горестно плакал, люди одно за другим брали мыльца, которые лежали по соседству, и Скользыш остался в полном одиночестве.
Сквозь слезы Скользыш видел, как в помывочной мыла без единой жалобы превращались в пену, смыливая свое тело, и в конце концов исчезали…
Глядя на их мужество, Скользыш тоже постепенно успокоился.
— Ну что же, да! Я — мыло! Мыло, без всякого сомнения! Я тоже буду смыливаться, превращаясь в пену. И тогда я, может быть, смогу встретиться где-то там, в сточной канализации, с теми добрыми дядечками-мылами и моими прежними друзьями!
Когда подошел человек и взял в руку Скользыша, он совсем не плакал. Он закрыл глаза и крепко сжал зубы.
ВОРОНА СУГИ
Впервые Суги встретилась с той вороной в четыре года. Тогда она жила в деревне, на берегу большой реки. Мамины волосы разлетались в разные стороны на вечернем ветру, а речная гладь отливала золотом в лучах закатного солнца.