ь распевая песни.
— Ну и как? Пришел ответ?
— Нет, прошло два месяца, а ответа так и не было. Вместо этого на деньги, вырученные от продажи оставшегося клочка рисового поля, тот фермер перевез все свое семейство из провинции в Сеул, где они и затерялись… Этот бедняга так рассуждал: «Разве существует что-то невозможное для такого бедолаги, как я, который был готов даже собственный глаз продать?»
А потом эта девушка добавила:
— Я тогда впервые осознала, что это за город такой Сеул, а также с какими людьми бок о бок нам впредь предстоит выживать в этом самом городе. Может, конечно, они — эти приезжие — выглядят глупыми и наивными, но сколько в них самоотверженности! Ради своих детей готовы даже с глазами расстаться!!! Именно тогда я решила для себя, что там, где кто-то собирается продать один глаз, я должна быть готова расстаться с обоими! Я подумала, что без такой вот готовности пойти на все немыслимо начинать нашу совместную жизнь.
Собственно из-за этих ее слов я решил, что мы пойдем с ней по жизни рядом. Разумеется, сам себе я пообещал, что сделаю все возможное и невозможное, чтобы, не дай бог, не пришлось расставаться с этими огромными прекрасными глазами.
ПЕРЕГОВОРЫ МЕЖДУ ЮГОМ И СЕВЕРОМ
Верится с трудом, но даже средь бела дня и по вечерам полный сутолоки рынок Тондэмун с круговертью людей, вещей, пыли и звуков, от которых можно потерять голову, в поздние часы, когда близится время комендантского часа, будто затаивается в ожидании. И мусор, раскиданный в проходах, и хозяева лавок, запирающие входные двери, и еще кое-где освещенные изнутри магазины, а также доносящиеся возбужденные голоса подвыпивших из ближайших забегаловок лишь только подчеркивали поразительную тишину рынка в это время.
Как раз в эти часы тетушка с Чолладо[54], зарабатывающая на пропитание пошивом в арендованном уголке текстильной лавки, возвращалась домой. Всегда так выходит, чем меньше работа оплачивается, тем больше с ней возни. Хозяин лавки господин Ёнсиль вместе с шумными продавцами заканчивали работу и шли домой сразу по наступлении девяти часов вечера, однако тетушка с Чолладо, которая всегда не поспевала с пошивом, требующим множества мелких доделок, оставалась одна в магазине с закрытыми ставнями и стучала на своей машинке вплоть до того времени, пока не приходилось бежать на последний автобус, на который она еле успевала.
Как только заранее поставленный будильник прозвонит одиннадцать часов, тетушка с Чолладо выходит из магазина и, придерживая одной рукой закружившуюся голову в попытке избавиться от дурноты, чуть ли не бегом минует многочисленные переходы и закоулки торгового текстильного района, направляясь в сторону западных ворот рынка. И хотя от восточных ворот до автобусной остановки гораздо ближе, несколько дней назад она узнала, что хозяином магазинчика «Сочные фрукты и овощи», располагающегося прямо напротив восточных ворот, является Ким, работавший двадцать лет назад следователем. После этого она непременно выходила через западные ворота, хотя это занимало чуть больше времени. И пусть, проходя через западные ворота, она могла упустить последний автобус, это было во сто крат лучше, чем попасться на глаза следователю Киму и в очередной раз выслушивать:
— От мужа ничего не слышно?
— А какие новости могут быть от человека, которого схватили красные?
— Схватили? Кого это схватили? Разве он не сам своими ногами перекинулся к краснопузым, а потом ушел на Север?
— Мне все едино… Дурак он! Я теперь и не знаю, кем он мне приходится: то ли муж, то ли пустое место… Так что с меня спросу мало…
— Если вдруг вернется, передайте ему, чтобы сам шел с повинной. Тогда, может, и в живых останется.
— Хорошо, только, пожалуйста, больше к нам не приходите! Стоит вас увидеть, как я холодным потом обливаться начинаю, а дети трясутся от страха. Жуть наводите, честное слово!
Во время гражданской войны, начавшейся 25 июня, муж тетушки с Чолладо был уведен так называемым «добровольческим ополчением» и пропал без вести. А в полиции его считали перебежчиком на Север.
Первые послевоенные годы были весьма свирепыми и устрашающими. И для тетушки с Чолладо этот следователь Ким являлся олицетворением всех этих леденящих душу ужасов. Около двадцати лет назад бедная женщина, собрав в охапку малых деток, покинула родные места и перебралась в Сеул: в основном подвигла ее на этот шаг поговорка «На Чеджудо[55] отсылай жеребят, а в Сеул отправляй ребят», однако была еще одна причина — она попыталась убежать от следователя Кима, объекта, внушавшего ей жуткий страх.
Но вот несколько месяцев назад, когда она проходила мимо магазинчика «Сочные фрукты и овощи» и разглядела лицо суматошно подгонявшего продавцов хозяина лавки, в ней с новой силой внезапно ожил тот давнишний страх, который она успела напрочь забыть, живя в Сеуле, а также нелепое чувство вины, словно она осталась в долгу перед своей страной и прячется от ответственности.
Новости, сообщающие, что начались переговоры между Южным и Северным обществами Красного Креста для организации встреч разделенных семей — тех, кого война раскидала по разным сторонам границы, тетушка с Чолладо услышала в закутке текстильной лавки за своей швейной машинкой.
Эта новость привела в дикий восторг едва сводившую концы с концами торговую голытьбу Тондэмуна, ведь многим из них пришлось бросить на Севере свои семьи, близких или дальних родственников. Не имеет смысла даже описывать, какой начался переполох после такой убийственно радостной новости среди этих людей, которые и без того обладали горячим характером, свойственным северянам, к чему вдобавок прибавился и суматошный торгашеский дух, пропитавший их с головы до пят и не позволявший сидеть на месте.
Все они с нетерпением ждали объединения и возможности вернуться в родные места, а также дня до встречи с оставленными на родине домочадцами, чтобы показать им, каких успехов они смогли добиться тут ценой неутомимого труда. Это были люди, которые гораздо острее, чем кто-либо другой в Южной Корее, реагировали на слова «объединение Юга и Севера». Судя по своему почти двадцатилетнему опыту, они полагали, что встреча с оставшимися на Севере родными станет возможна только на самой последней стадии работы по объединению.
И для них новость о переговорах между Южным и Северным обществами Красного Креста могла звучать не иначе, как благая весть о приближающемся воссоединении. Хозяин текстильной лавки господин Ёнсиль тоже принадлежал к категории этих людей, поэтому магазин наполнился возбужденными возгласами, словно бы страна уже стоит на пороге объединения. Эта новость вызвала воспоминания об оставленных родных, разные предположения о том, насколько они изменились и как поживают, а также обсуждение всевозможных планов по поводу того, что будет после того, как они встретятся, — вот таким разноголосием наполнилась лавка, причем теперь выговор их родных мест зазвучал еще явственнее.
Однако среди всего радостного возбуждения одна лишь тетушка с Чолладо не могла разделить этого ликования, она не только не испытывала особой радости, а даже наоборот, ей становилось все страшнее и страшнее.
Слыша оживленные голоса из лавки Ёнсиля, она представляла, что вот-вот наступит объединение, однако это слово почему-то воспринималось ею как зловещее слово «война», словно это ознаменовало собой то, что у нее отнимут кое-как отвоеванное место под солнцем в Сеуле и заберут ее детей, которые уже могут пробивать себе путь сами. Однако самое страшное заключалось не только в этом.
Самое нелепое состояло в том, что, если ее муж и вправду все это время находился в Северной Корее, а с помощью этого, как там, Красного Креста или еще какой организации вдруг объявится и заявит: «Хочу увидеть жену свою! Хочу детей своих встретить!» — то ясно как день, что сразу же нагрянет полиция с обвинениями, типа: «Ага! Вы только поглядите на это! Так и оказалось, что твой муженек перекинулся к красным и отсиживается на Севере!»
Что и говорить, ей хотелось похвастаться перед мужем, как она сама своими силами подняла на ноги их ребятишек. Однако если факт, что их отец перекинулся к красным, может хоть как-то навредить детям, выращенным с таким трудом, лучше бы такой отец вообще не появлялся!
Для тетушки с Чолладо, которую обуревали эти пугающие мысли, любые реплики возбужденных работников лавки Ёнсиля, обращенные к ней, звучали как угрозы.
— Вам-то не понять нашей радости, ведь у вас там никого из своих нет…
— Что верно, то верно… где уж мне понять… в любом случае, рада за вас… — говорила она в ответ, пытаясь скрыть, как дрожат ее руки с иголкой в пальцах.
А тут как раз приехал домой со службы во Вьетнаме на побывку ее второй сын. Когда мать увидела его дочерна загорелое лицо, ей в голову пришла хорошая идея: «Что, если первыми пойти на поклон к следователю?.. Точно! Если самим сходить с сыном на встречу, то Ким больше не будет их беспокоить».
— Добро пожаловать! — радушно поприветствовал обходительный продавец входящих в лавку тетушку с Чолладо с сыном, одетым в военную форму.
— Я… мы пришли повидать хозяина… — слегка подрагивающим голосом еле слышно проговорила тетушка с Чолладо.
— А по какому делу, позвольте спросить? Меня зовут Ким Ман Су, — послышался низкий жизнерадостный голос следователя Кима, который внезапно появился перед их глазами.
Тетушка с Чолладо вздрогнула от неожиданности и по старой привычке поспешно склонила в поклоне голову. Однако, пересиливая себя, вскинула ее и слегка дрожащими губами вымолвила:
— Простите великодушно, следовало сразу же прийти к вам…
— А… Я извиняюсь, а с кем имею честь? — спросил, глядя на нее с растерянной улыбкой, следователь Ким, или нет, теперь уже благополучно устроившийся на Тондэмуне господин Ким Ман Су из магазина «Свежие фрукты и овощи».