— Но они-то знают, что это не мог быть дядя… — Сьюзен умолкла, прислушиваясь к бесстрастным словам инспектора.
— Профессор Стилвел, я вынужден попросить вас следовать за мной для продолжения допроса.
— Нет, нет… — в волнении начала Сьюзен. Но она не успела договорить. Удивительное обстоятельство нарушило весь ход событий. Внутренний репродуктор внезапно ожил. Из него вырвались отчаянные крики и злобные проклятия.
Генри иногда бывал просто невыносим со своим упрямством и въедливостью, но на этот раз ему удалось заметить две вещи, ускользнувшие от внимания остальных. Решив, что здесь есть нечто, заслуживающее расследования, он улизнул из комнаты, осторожно пересек двор, держась в тени, потом прокрался вдоль кустов, окружавших здание, которое было его целью.
Дверь, если догадка верна, должна быть отперта. Если нет — ну что же, значит, он свалял дурака!
Небольшое открытое пространство он пробежал бегом и толкнул дверь. Она была не заперта! С отчаянно бьющимся сердцем Генри тихо прошел через вестибюль. Вот он и в библиотеке, где книги, жестяные банки с кинофильмами и магнитофонными записями громоздятся рядами на полках.
Здесь царила полная темнота, и тем заметнее был слабый свет, идущий из кабинета библиотекаря, повидимому от настольной лампочки. Генри услышал звяканье ножниц и еще какой-то царапающий звук. Боясь дохнуть, он переступил порог и увидел темный силуэт человека, склонившегося над столом. Но не это интересовало мальчика. Генри искал взглядом аппарат внутренней радиосвязи. Вот и он! Еще один шаг… Генри выпрямился и повернул включение. Человек в испуге обернулся, но Генри уже кричал в микрофон, отчаянно, изо всех своих сил:
— Библиотека! Дядя! Джонс! На помощь! Библиотека!
Он успел повернуть электрический выключатель. Лампы вспыхнули, и в ту же минуту удар по голове свалил его с ног. Преодолевая головокружение, мальчик пытался встать. Лампы снова были погашены, и в полутьме человек с искаженным злобой лицом наклонился над ним, бормоча ругательства. Что-то блеснуло у него в руке.
— Проклятый мальчишка. Но все равно… Ни один человек не сможет поспеть сюда раньше чем через две минуты, а за это время…
Карсон был прав. Никто из людей не поспел бы. Но он не все принял в расчет. Свет вспыхнул снова в то самое мгновение, как дуло револьвера повернулось к Генри. Джонс, черный, блестящий, грозный, стоял в дверях. Он ринулся к окаменевшему от ужаса Карсону, схватил его за плечи, насильно усадил в кресло, встал над ним словно часовой и раздельно сказал:
— Робот не причиняет вреда человеку и не позволяет причинять вред человеку.
— Он все равно не мог бы уйти, потому что патрули уже обнаружили лазейку в стене. Очень хитро было задумано— А теперь выкладывай, — обратился инспектор к Генри.
— Я заметил, что микрофон включен, и мне пришло в голову, не подслушивает ли нас кто-нибудь— Потом, когда Джонс повторил команду, меня поразило, что она звучала прерывисто, будто составная. Имея подозрения на определенного человека, я подумал, что ему не так-то просто было сразу скрыться и он будет осуществлять бегство в несколько приемов, используя промежутки между обходами патрулей. И еще я предположил, что он попытается уничтожить улики; например, команду, смонтированную из отдельных слов, взятых из старых пленок с записями, где есть фразы, сказанные дядей Гарри. И еще — что, наверно, он будет делать это в месте, для себя привычном и знакомом.
Сьюзен потрепала брата за вихры.
— Молодчина!
— Я тебе очень благодарен, Генри, — сказал профессор Стилвел.
Дик улыбнулся и взглянул в сторону робота.
— И Джонсу, дядя?
— Да, — сказал Генри, — вы, дядя, построили просто великолепного парня! Но смотрите, считается, что роботы не думают. А по-моему, у этого есть свои идеи.
Профессор серьезно покачал головой.
— Будь спокоен, Генри! Это только машина. Никто не может думать так, как человек!
ОБЛАКО МАГЕЛЛАНА
Станислав Лем
Сокращенный перевод Зинаиды Бобырь
Рисунки Роберта Авотина
«Юный техник» 1960'05–08
Я один из двухсот двадцати семи человек, покинувших Землю, чтобы устремиться за пределы солнечной системы. Намеченная нами цель достигнута, и теперь, на десятом году путешествия, мы начинаем обратный путь.
Наш корабль вскоре достигнет скорости, превышающей половинную скорость света, и все же пройдут годы, прежде чем Земля, не различимая сейчас даже в сильнейшие телескопы, выступит из мрака, как голубая пылинка среди звезд.
Мы привезем вам хроники путешествия, весь еще не пересмотренный и не приведенный в порядок огромный объем первых исследований, запечатленный в механической памяти наших автоматов.
Мы привезем вам научные труды колоссальной важности, родившиеся во время полета. В них открываются новые, дотоле неизвестные, безграничные горизонты космических исследований.
Я один. В каюте царит полумрак, в котором едва выделяются контуры мебели и маленького аппарата передо мной. В недрах аппарата вибрирует крошечный кристаллик, увековечивая мой голос. Прежде чем начать говорить, я закрыл глаза, стремясь приблизиться к вам. И тогда на несколько секунд я услышал великую черную беспредельную тишину. Постараюсь рассказать вам, как мы победили ее.
К кому из вас обращаюсь я, начиная повествование о наших судьбах, о том, как мы жили и умирали?
Круг моих друзей охватывает близких и далеких, неизвестных и забытых, тех, что родились после нашего отлета, и тех, кого я никогда не увижу. Все вы мне одинаково дороги, и со всеми вами я говорю сейчас. Понадобились именно такие расстояния, такие испытания и такие годы, чтобы я понял, как велико то, что соединяет нас, и как ничтожно то, что разделяет.
Каждую ночь за все эти годы со всех материков Земли, из селений и городов, из лабораторий и с горных вершин, с искусственных спутников, из лунных обсерваторий, из ракет, курсирующих в пределах солнечной системы, миллионы взглядов обращались к тому квадрату неба, где светится слабая звезда, которая была нашей целью.
Ваша мысль сопровождала нас все время, после того как, ежесекундно оставляя за собою десятки тысяч миль, мы исчезли в бездне, за последними пределами сферы тяготения Солнца.
Чем были бы мы в этой металлической скорлупке среди искрящегося звездами мрака, когда законы физики порвали нить сигнализации, связывавшей нас с Землей; чем были бы мы, если бы не вера миллиардов людей в то, что мы вернемся?
Для того чтобы вы могли понять меня, хоть не вполне, хоть приблизительно, я должен передать вам малую часть трудностей, угнетавших и сокрушавших нас; вы должны вместе со мною пройти сквозь поток событий, сквозь великие годы, залитые мраком пустоты, когда в глубине корабля мы слушали нескончаемую тишину вселенной, когда мы наблюдали вспыхивание и угасание солнц, видели небеса черные и красные, когда за стальными стенами мы слышали вой раздираемых планетных атмосфер, когда нам встречались миры населенные, миры мертвые и такие, на которых жизнь только зарождается.
БУНТ
… Я чувствовал, что спокойствие пилотов — только маска, скрывающая те же тревоги, какие мучают и меня. Напротив, Руделик, поглощенный работой, совсем не ощущал их. Как я завидовал его математическим заботам!
Пока я размышлял над этим, в глубине коридора появился какой-то человек, прошел мимо меня и исчез за поворотом. Я хотел вернуться мыслями к Руделику, но что-то мне мешало: казалось, что вокруг происходит нечто необычное. Я встал и вдруг вспомнил, что коридор за поворотом кончается тупиком у перегородки, отделяющей жилую часть корабля от атомного двигателя. Чего мог искать в этом тупике человек, прошедший мимо меня? Я прислушался: тишина. Тогда я пошел к повороту. Там у стальной стены, в полумраке, стоял кто-то, прижимаясь лбом к металлу. Подойдя почти вплотную, я узнал: это был Диоклес.
— Что ты тут делаешь?
Он не шевельнулся. Я положил ему руку на плечо. Он был как деревянный. Внезапно встревожившись, я схватил его за плечи, попытался оттащить от стены. Он упирался. Вдруг я увидел его лицо, совсем без выражения, такое безучастное, отчужденное. Руки у меня сами упали.
— Уйди.
Я вдруг догадался: этот отрезок коридора глубже всех входит в корму корабля, обращенную к Полярной звезде, то есть ближе всякого другого места подходит к Земле. Ближе на несколько десятков метров — сравнительно со световыми годами, отделяющими нас от нее! Я рассмеялся бы, если бы мне не хотелось плакать.
— Диоклес! — попытался я еще раз.
— Нет!
Как прозвучал этот возглас! Выразительнее самых длинных объяснений он говорил, что это «нет» не просто отказ от всякой помощи; оно относится не только ко мне, но и к каждому человеку, к кораблю, ко всему существующему. Меня охватило ощущение ночного кошмара; чувствуя, что падаю в какую-то бездну, я повернулся и пошел по длинному коридору все быстрее, почти бегом.
Я не посмел рассказать никому об этом случае. После полудня я снова поехал на уровень нулевого этажа уже нарочно. Подозрение мое оправдалось. Я застал там человек пять-шесть; стоя в конце коридора, они смотрели в глубь воронки, словно зачарованные матовым блеском стальной плиты. Услыхав мои шаги (я старался ступать погромче), группа дрогнула, и все стоявшие медленно разошлись в разные стороны. Это показалось мне очень странным. Я поехал к Тер Хаару и рассказал ему всю историю. Он надолго задумался и сначала ничего не хотел говорить, но когда я стал настаивать, он произнес:
— Трудно это определить: для такого явления у нас нет слов. В древности такую группу людей назвали бы «толпой».
— Толпой? — повторил я. — Это вроде так называемой «армии»?
— О нет, совсем напротив. Армия — это что-то организованное, а толпа — это скорей крупная неорганизованная группа.