– А мама?
– Привыкнет, – легкомысленно решил мамину судьбу Алешка.
Я не стал с ним спорить и только спросил:
– А папа? Он же мышей боится.
– Это же не мышь, – логично возразил Алешка. – Это же крыса.
Я не стал спорить. Но родителей мне стало жаль.
– Поехали, – сказал дядя Федор.
На выезде со стоянки мы посигналили, и Фролякин минут через десять поднял шлагбаум. Но так быстро опустил его, будто хотел им погладить машину по спине на прощание.
Дядя Федор не сразу поехал в наш двор, а покружил вокруг дома.
– Ничего, – сказал он, – побегает еще. Километра два.
А нам понравилось. Машина вела себя послушно. Когда надо – останавливалась. Когда надо – снова трогалась. И поворачивала, куда надо. Только очень сильно подпрыгивала на ходу, будто ехала не по асфальту, а по шпалам.
– Это оттого, – объяснил дядя Федор, – что у нее все колеса разные. Ничего, привыкнем.
Во дворе мы загнали машину в самый угол, возле помойки, чтобы она не бросалась в глаза Вадику, и привинтили номера. Они почему-то разные оказались, передний – «один, два, три», а задний – «четыре, пять, шесть» и даже другого цвета. Но дядя Федор сказал:
– Это не главное. Кто их оба-два разом-то увидит? Да и документов у нас все равно нет. А захотите покататься – я к вашим услугам. Мне это дело – в удовольствие.
Мы так и думали. На это и рассчитывали.
Глава XIIШантаж Бонифация
Наш план состоял в том, чтобы незаметно зафиксировать на видеопленку весь процесс преступной деятельности группы Бабая и представить эти неопровержимые доказательства нашим правоохранительным органам в лице их славного представителя – нашего папочки.
Нам, конечно, за это дело влетит. Но мы успокаивали себя тем, что Вадику и его команде влетит еще больше…
На следующий день состоялась генеральная репетиция спектакля под руководством великого Бонифация. На ней присутствовал весь педагогический коллектив нашей школы и даже родительский комитет в полном составе.
Успех был оглушителен! Мне даже вручили букет цветов. От девочек нашего класса. Цветы были экзотические. Они набрали их на подоконниках в учительской.
– Да, – растроганно сказал директор школы, – это глубоко символично, что вторая четверть нынешнего учебного года откроется таким знаменательным событием. Всем спасибо. Все свободны.
Вскоре родная школа опустела. Все разошлись. Только шныряла где-то по темным углам Чучундра.
Мы еще немного подождали, а когда в школе остался лишь утомленный славой и предстоящими гастролями по столицам Европы режиссер Бонифаций, я тихо приоткрыл дверь учительской и застыл на ее пороге, как неумолимый призрак.
В учительской было сумрачно, за окнами синел осенний вечер. Тихо мерцал экран телевизора, на котором Бонифаций просматривал запись генеральной репетиции. На подоконниках щетинились в горшках обрезки цветочных стеблей.
Бонифаций застыл в кресле напротив экрана и тихо вздыхал, полный затаенного восторга.
Я тоже вздохнул. Он обернулся.
– Это ты, Дима? – голос его был полон нежности. И благодарности. – Вот видишь, Дима, как я был прав. У тебя определенно актерское призвание.
Как и у Бонифация – режиссерское. Во всяком случае, постановки ему удавались гораздо лучше, чем преподавание. И теперь настал его звездный час!..
Я кашлянул.
– Что такое? – встревожился Бонифаций.
Я не ответил ни слова. Только изобразил на лице старательное желание понять его вопрос. Будто я стоял у доски с невыученным уроком.
– Что случилось, Дима? – Бонифаций вскочил так, что кресло отъехало в угол комнаты и ударилось о столик, на котором стоял заросший водорослями аквариум, – рыбки брызнули по сторонам и затаились.
– Говорите погромче, Игорь Зиновьевич, – грустно попросил я. – Я, кажется, начинаю глохнуть. Уши болят.
– За три дня до премьеры? – руки Бонифация взлетели вверх и бессильно упали вдоль тела.
Тут вошел Алешка, в зимней шапке с опущенными ушами. Он ничего не сказал. Только развел руки и приложил их к ушам. Не к своим, естественно, а к шапкиным.
Ноги Бонифация подкосились, и он рухнул бы в кресло, но оно оказалось в дальнем углу. Поэтому Бонифаций рухнул на пол и схватился за голову.
– Это катастрофа! – прошептал он.
– Не очень большая, – мы стали его утешать. – В нашем доме хороший ушной врач…
– Оториноларинголог, – с надеждой выговорил режиссер трудное слово.
– Да… Он очень, очень хороший врач. Он вылечит нас за один сеанс. Но… Это частный врач.
– Понимаю! – радостно вскочил на ноги Бонифаций и зашарил в карманах. – Вам нужны деньги! Я пойду на эту жертву ради искусства.
– Он не деньгами берет.
– А чем? – насторожился Бонифаций. – Надеюсь, не отличными оценками для своего ребенка?
– Ему нужна на время ваша видеокамера с чистой кассетой, – твердо сказал я, поставив первое условие.
Глаза Бонифация стали совершенно круглыми, буйные кудряшки встали дыбом. Он был грозен!
– Это шантаж! – зловеще прошипел он. – Вымогательство. Гнусное притом! Вы спекулируете на моих лучших чувствах!..
– Говорите погромче, Игорь Зиновьевич, – вежливо попросил я. – Мы очень плохо слышим.
– Особенно когда нас обзывают, – добавил Алешка, схватившись за шапкины уши.
– Не ожидал! – Бонифаций зашагал по комнате, то воздымая руки к потолку, то хватаясь за голову. – От вас никак не ожидал. Папа у вас – полковник. С преступностью борется…
– Он мышей боится, – сказал Алешка.
Бонифаций остановился, будто споткнулся.
– А при чем здесь мыши? – подозрительно спросил он.
– А при чем здесь полковник? – спросил я. – Ближе к делу, Игорь Зиновьевич.
– Но вы же могли просто попросить у меня камеру, на время. Без всяких угроз…
– И вы бы дали, да?
Бонифаций немного подумал и все-таки признал правоту наших сомнений.
– К тому же, – приступил я ко второй цели, – это еще не все.
– Ага, – Бонифаций заметно успокоился, понял, что попал в жесткие руки и придется уступить. – Сейчас вы еще объявите, что заложили в раздевалке или в буфете взрывное устройство, не так ли?
– Не так. Не так все просто. Мы дадим вам небольшой сценарий, и вы запишете на магнитофон его исполнение. Силами вашей актерской труппы.
– Ничего не понимаю, – признался загнанный в угол бедняга Бонифаций. – Но, надеюсь, это никак не связано с какими-то противоправными действиями?
– Скорее наоборот, – успокоил его я.
– Ах вот как? – кажется, он начал о чем-то немного догадываться, но предпочел не разбираться в этих догадках до конца. Чтобы не стать соучастником. – Что ж, я к вашим услугам.
Он объяснил нам, как пользоваться камерой, дал чистую кассету и с облегчением выпроводил из учительской. Даже забыв вытащить из камеры кассету со спектаклем «Дурацкое счастье».
За дверью мы перевели дыхание, ухмыльнулись друг другу, но тут опять возник неутомимый Бонифаций и сказал Алешке словами известных героев:
– А вас, Алексей, я попрошу остаться. У меня есть для вас маленькое, но ответственное поручение.
Я не стал дожидаться, когда и для меня найдется поручение, и побыстрее спустился вниз. Когда пришел Алешка и отдал мне камеру, я спросил:
– Что за поручение?
– Так… Ерунда… – и подозрительно быстро перешел на другую тему: – Чучундру сейчас застал. На стене выписывала: «Алешка – казёл».
Ну, это мы еще посмотрим, кто «казёл». Не ее ли папенька?
Дома мы надежно спрятали камеру и кассету и пошли на кухню хвалиться своими успехами в драматическом искусстве.
– Придем, посмотрим, – пообещал папа, не отрываясь от тарелки и газеты.
– А как твои угонщики? – поинтересовался Алешка.
– Как головная боль, – ответил папа, поморщившись.
– Никак не проходит? – посочувствовал Алешка. И покачал головой: – И ничего не помогает, да?
А мама вдруг сказала:
– Если мне не помогает одно лекарство, то я пробую другое.
– О! – вдруг оторвался папа от газеты. – Это мысль! Это хороший совет.
Зря мы тогда не обратили внимания на эти слова. И не задумались над ними.
Но нам было некогда. Не успела мама сказать свои любимые слова: «Ну вот, я вас накормила, а посуда…» – как мы уже были за дверью и звонили в квартиру дяди Федора.
– Здрасьте, дядь Федь. Не хотите завтра покататься на нашей машине?
– Завтра? – задумался он так, будто у него заседание в Госдуме. – Завтра, пожалуй, с удовольствием. А сколько с меня возьмете?
Такого вопроса мы не ожидали, не совсем еще вписались в рыночные отношения. Но Лешка не растерялся:
– Нисколько! Но зато нас тоже покатаете, весь день.
– Заметано, – согласился дядя Федор. – Когда машину подавать?
– В десять ноль-ноль. Ко второму подъезду. Без шума и пыли.
Когда мы вернулись домой, мама спросила меня:
– У тебя уши не болят?
– Нет, – удивился я, не почувствовав вовремя подвоха.
Тогда мама нежно взяла меня за ухо и отвела к мойке, где была аккуратно сложена грязная посуда. За весь длинный день.
Алешка сочувственно повертелся рядом, а потом напихал в ранец баночки с гуашью и кисти и сказал:
– Я – к Ленке! На полчасика.
Это уж слишком.
– Зачем? – спросил я, намыливая тарелки.
Алешка почему-то очень внимательно, будто изучая, посмотрел на меня, помолчал с какой-то глубокой задумчивостью и ответил тоже вопросом:
– У меня могут быть личные дела?
А мои личные дела, значит, гора посуды?
Глава XIIIТайна следствия
Мама, очень кстати, напекла утром оладьев. И те, что остались от завтрака, мы покидали в пакет и наполнили горячим чаем термос. День предстоял длинный и хлопотный. Я бы сказал – и опасный, но думать об этом не хотелось.
Мы сложили в сумку камеру и дорожные припасы и пошли во двор.
Дядя Федор не подвел: у второго подъезда стояла наша машина, чисто вымытая, и урчала двигателем.