Алешка, прижимая трубку к уху, состроил гневное лицо и показал мне глазами на куртку. Сигнал я понял: сейчас попадать под папину горячую руку не в наших интересах.
Я быстро оделся сам, помог одеться Алешке – он все еще не выпускал трубку из рук, и когда из кабинета раздался папин голос: «Ну-ка, зайдите, артисты!» – ответом ему была захлопнувшаяся за нами дверь и дробный топот по лестнице.
Пока мы сыпались вниз, не дожидаясь лифта, Алешка точь-в-точь пересказал мне подслушанный разговор.
«Генерал(с загадочной усмешкой в голосе): Сергей Александрович, я просмотрел видеозапись вашей агентуры. Мне, в общем-то, понравилось, профессионально сделано.
Полковник: Я рад, товарищ генерал. Можно эти данные брать в разработку?
Генерал(все еще усмехаясь): А вы сами-то, полковник, их просмотрели?
Полковник: Не успел, товарищ генерал. Да и условие мне было поставлено – передать кассету вам лично, без предварительного просмотра.
Генерал: Ах вот как! Тогда мне многое стало понятно. И, в частности, кто именно передал вам эту информацию… Не ясно одно – зачем это сделано и почему эта информация называется «Дурацкое счастье»?.. У вас есть враги?
Полковник(тяжело вздохнув): Есть, товарищ генерал. Даже два. Только я думал, они мне друзья…»
…Да, прокололись мы круто. Вместо нашей кассеты со слежкой сдали в милицию кассету Бонифация со спектаклем.
Лешка ничего мне по этому поводу не сказал, не стал упрекать. И не потому, что он такой тактичный. А, наверное, потому, что очень честный. Он, конечно, прекрасно понимал, что, если бы эти кассеты попали в его стол, все могло бы произойти по тому же сценарию – в его столе не только солдат с ружьем, а танк с пушкой затеряется.
Да, положение осложнилось вдвое. Нужно не только забрать кассету у генерала, но и обменять ее у Бонифация на нашу.
Все эти чувства и мысли пролетели за тот короткий миг, пока мы со своего этажа сбегали на первый.
В школе было пусто. Только прошмыгнула к вешалке Чучундра да шаркала мокрой шваброй наша уборщица.
– Здрасьте, – сказали мы. – А Игорь Зиновьевич здесь?
– Где же ему быть? – искренне удивилась уборщица. – Он всегда здесь.
Мы проскочили мимо злосчастной афиши (я – зажмурясь и отвернувшись, а Лешка, наверное, наоборот) и взлетели на второй этаж.
Игорь Зиновьевич был в учительской, переставлял цветочные горшки на подоконниках и заглядывал под них. А когда мы вошли, опустился на четвереньки и, что-то бормоча, полез под стол.
– Готов, – прошептал Алешка.
– Что? – Бонифаций высунулся из-под стола. – А… Это вы? – повертел головой и вздохнул: – И куда она могла деться?
– Кто?
– Кассета. С генеральной репетицией. Я еще раз хотел ее посмотреть, вставил в камеру, включил и вышел буквально на секунду, – он выбрался из-под стола и полез под столик с аквариумом. – Вернулся, – а ее нет. Это невосполнимая потеря…
– Для всего человечества? – спросил Алешка, видимо, еще не осознав, что пропала-то наша кассета!
– Очень может быть, – высказался Бонифаций кряхтя, вылезая из-под столика с аквариумом.
Ну вот… Все наши труды пропали даром. Операция «Берегись автомобиля!» лопнула и провалилась. Как плохо срепетированный спектакль…
И мы тоже ринулись на поиски. Вскоре в учительской не осталось ничего не раскрытого и не перевернутого. Мы даже аквариум исследовали.
Бонифация очень тронуло, что мы так близко к сердцу приняли его беду. Он стоял посреди комнаты и, безнадежно выворачивая карманы, говорил:
– Спасибо вам… Вы мне очень помогли… Пусть даже и без результата… Но ваше участие смягчило боль утраты… Что ж, придется прогнать спектакль еще раз…
А я подумал совсем о другом. Если кассета не потерялась, значит, она похищена. Кем? Ответ подсказала прочитанная накануне книга по криминалистике: похищена тем, для кого она представляет жизненно важный интерес.
И я приступил к «допросу»:
– Игорь Зиновьевич, посторонних не было в это время в школе?
– Каких посторонних?
– Ну, вроде Вадика-гадика…
– Это кто такой? – показал свою неосведомленность Бонифаций.
– Это господин Майоров, отец нашей Чучундры.
– Ах, Чучундры! – тут он как раз показал осведомленность. – Нет, этот надоедливый, со вздорными требованиями господин сегодня, к счастью, не появлялся. Бродила, точнее – шныряла, его двоечница-дочь.
Все ясно! Она увидела заснятую операцию, все поняла, схватила кассету и помчалась с ней к папочке – предупредить его об опасности.
Впрочем, опасность теперь угрожает не ему. А нам! Если он успел просмотреть кассету…
И мы вылетели из учительской и помчались вниз, надеясь перехватить Чучундру.
В вестибюле мы затормозили возле уборщицы:
– Теть Мань! Вы Чучундру не видели?
– Да шастала тут. Я ее спровадила. Вот оглашенные! – это донеслось уже нам вслед, издалека.
…Чучундру мы не догнали. И когда это поняли, то в том же темпе рванули домой, в родные надежные стены.
– Что с вами? – удивилась мама. – Бармалей гонится?
Она была недалека от истины.
Глава XVIВ кольце проблем
Утро вечера мудренее, говорят знающие люди. И первой мыслью у Алешки, когда он проснулся, была:
– Дим! А чего мы боимся? Может, Вадька ни о чем и не догадается. Вернее, не сообразит, что это кино мы с тобой снимали.
– Не сообразит! Вадька хоть и не очень умный, но не до такой же степени. Он тебя узнает. Я же снял, как ты с этим бизнесменом в шарфе договаривался.
Алешка немного сник. А потом опять воспрял:
– Нужно срочно выманить кассету у Чучундры. Может, она еще ее не показывала папашке своему.
Выманить… А как? Эта Чучундра – хитрющая девчонка. Тоже будущий «бю-изнесмен». Свою выгоду не упустит.
– Сменяем на что-нибудь! – подсказал Алешка.
На что? Что у нас есть такое ценное, что может заинтересовать вредную девчонку? И я с надеждой осмотрел нашу комнату. В ней было много ценного, но только для нас с Алешкой. Настольный хоккей с хромыми от сражений хоккеистами. Коллекция машинок. Старая железная дорога с гнутыми рельсами и битыми вагонами. И все прочее – в этом духе.
– О! – вдруг подскочил Алешка. – Придумал! Давай ей нашу машину предложим.
– Жалко…
– А мы ее потом, когда жуликов Бабая разоблачим, обратно конфискуем! Так всегда делается.
– А зачем ей машина? Чтобы во дворе стояла?
– Кататься будет. В школу.
– Она не умеет.
– Дим! Мы ей машину вместе с водителем продадим!
Во дает! Мне даже жалко дядю Федора стало.
– Ну на время, Дим! – разошелся Алешка. – Мы его потом тоже конфискуем.
Его фантазии прервал голос мамы за дверью:
– Эй, вы! Вставайте на расправу! Отец ждет.
Вот и еще проблема! Во влипли! Да ведь нужно и кассету Бонифация выручать…
– Слушай, Лех, – в отчаянии сказал я, – давай удерем, а? Подальше. В Бразилию, к примеру. И года на два. А как все утихнет – вернемся. Нам только рады будут, соскучатся и все сразу простят.
Алешка всерьез задумался, вздохнул и сказал:
– Нечестно.
Ага, зато очень честно дядю Федора какой-то Чучундре отдавать.
– Подъем! – опять позвала мама.
Но наше оперативное совещание еще не закончилось. Мы перешли к очередному вопросу: как выкручиваться с той кассетой, которую мы по ошибке подсунули папе для его генерала?
Ведь если мы признаемся, что ошиблись, папа выведает у нас содержание нашей видеозаписи. И это будет преждевременно. Он посадит нас под домашний арест и не даст довести до конца дело Бабая. Да и Бонифацию кассету надо вернуть…
Алешка по этому вопросу высказался сразу, не раздумывая:
– Скажем: пап, мы хотели тебе похвалиться, как здорово мы сыграли наши дурацкие и козлиные роли в спектакле!
– Ага – и передали кассету почему-то генералу, папиному начальнику.
– Ну и что? Пусть знает, какие одаренные дети у его полковника Оболенского. Так и скажем.
Ну, у папы насчет нашей одаренности наверняка есть свое мнение, немножко другое. А теперь – и у генерала.
– Господи! – воскликнула мама, врываясь в нашу комнату и энергично сдергивая с нас одеяла. – Когда же вы, наконец, пойдете в школу! Отец уже полчаса, голодный, сидит за столом. Ждет, когда вы соизволите выйти к завтраку!
Знаем мы, чего он ждет. Потому и не торопимся.
– Артисты! – завершила мама свою обличительную речь. Из чего мы заключили, что история с кассетой ей уже известна.
Умывшись, мы поплелись на кухню, где папа вовсю наворачивал завтрак. Такой весь из себя голодный и заждавшийся.
– Уши мыл? – сразу же спросила мама Алешку.
– Конечно! – ответил он и показал ей почему-то руки.
Мама поставила перед нами тарелки с овсянкой. Это понятно – воскресенье, приятно в такой день испортить настроение любимым детям с самого утра.
Папа сидел напротив нас, с интересом наблюдал, как мы вяло ковыряем ложками в тарелках, и постукивал по краю стола… кассетой.
Алешка незаметно толкнул меня ногой. Папа дернулся и сказал:
– Не так резво, старина, – и почесал коленку.
– Извини, папочка, – скромно повинился Алешка и объяснил: – Я тапок потерял.
– Совесть он потерял, – сказала мама и налила нам по чашке чая. – Где расчетные книжки?
– Подожди, – придержал ее папа. – Расчетные книжки – это дело второе…
– Как это второе? – вспыхнула мама. – Всю неделю не могу допроситься.
Папа сказал:
– Вот то, что они…
– …Они совершенно отбились от рук! – продолжила за него мама. – Ты весь день на работе и никакого участия в воспитании детей не принимаешь…
И пошло-поехало. По накатанной колее. По типичному семейному сценарию. Мы уже не прислушивались, а не спеша доскребывали в тарелках кашу, потому что наизусть знали, как дальше будет развиваться педагогическая дискуссия.
Папа обидится, вскочит, начнет ходить по кухне, размахивая руками и натыкаясь на табуретки, и вспомнит, что он один раз учил нас плавать и два раза – кататься на велосипеде. А мама скажет, что помимо работы она бегает по магазинам, стоит у плиты и гнется над стиральной машиной. Папа с возмущением оправдается, что он на работе не мух ловит, а опасных преступников. Тогда мама вспомнит про расчетные книжки, про жэк с тараканами, и они с папой переключатся на нас – на наши личные отрицательные качества.