Жил старик Лебедев дома всего около месяца в году; следовательно, остальные 11 месяцев Гр. Лебедев распоряжался совершенно самостоятельно. Как бы ни был строг отец, во всяком случае, если он так мало жил в Егорьевске, то у сына были целые месяцы и целые годы жизни, когда он мог отдохнуть спокойно, когда он никакого отцовского гнета не нес. Правда, старик был требователен, – не могу этого отрицать по данным дела, в особенности по письму из Полтавы, – но эта требовательность, как оказывается при более внимательном чтении письма, не есть требовательность отжившего свой век старика, который не понимает самых обыкновенных требований жизни, но который сам, вероятно, в молодости отдал дань этим требованиям.
Его требовательность выражается большею частью в обыкновенных свойствах престарелого возраста, – это метод постоянных нравоучений, постоянных указаний, как следует поступать. Что это не есть действительное раздражение на человека дурного, видно из конца письма из Полтавы от 6 апреля 1880 г. Когда проповедник или моралист делает вразумление человеку потерянному, то вся его проповедь состоит только из правил и угроз, письмо же из Полтавы заключает в себе, помимо этих обращений к сыну, просьбу, чтобы он за своим младшим сыном, Ваней, смотрел, к обучению его старание прилагал, и указывает на то, что в это именно время, держа мальчика в руках, можно сделать из него пригодного и семье полезного помощника.
Очевидно, что отец только в первой половине письма давал нравоучение, ибо содержание второй половины свидетельствует, что этот самый человек годен в менторы подрастающему поколению. В это обыкновенное содержание письма прокурор не вникнул, и потому для него представилось это письмо величайшим доказательством стеснений и строгости отношений отца к сыну, почти невыносимых. Впечатление это, может быть, образовалось вследствие того, что г. прокурор познакомился первоначально с этим письмом в той выписке, которую сделал Белый, а способность Белого в делании выписок напоминает католического священника, когда он спорит с другим, – у него тексты говорят то, что он хочет, а не то, что они содержат в действительности.
Сорок восемь лет такой жизни Гр. Лебедев выносит. Мы не слышим от свидетелей никаких данных, которые говорили бы о том, что за эти 48 лет сын терял терпение, что сын убегал из дому, что сын принимал меры, чтобы иметь самостоятельное состояние, чтобы родственники или другие лица одинакового возраста с покойным Лебедевым приходили и убеждали, увещевали его сына.
Словом, получается впечатление обыкновенной, серенькой, скорее хорошей, нежели дурной, патриархальной жизни русского обыкновенного человека, по преимуществу старообрядца. Есть строгость, которая и другим людям не чужда, есть патриархальность, которая им обща, и патриархальность и строгость такого рода, что, я убежден, займи завтрашний день место покойного старика его сын, Григорий, как чрез год-два он будет так же строг к своим детям, потому что это – строй их жизни, это – их миросозерцание, а не характер личности, это – общественное понятие г. Егорьевска, подтвержденное здесь свидетельскими показаниями, которые прокурором огульно признаны лживыми.
Но всякое огульное обвинение само прежде всего лживо. Общество г. Егорьевска, свидетельство всех лиц говорит о правильных, даже завидных отношениях отца к сыну.
Я полагаю, что эти свидетельские показания, которыми надобно закончить характеристику отношений отца и сына Лебедевых, имеют глубокое значение и смысл.
Если бы в самом деле в Егорьевске знали о странных, нехороших, тяжелых отношениях отца к сыну, если бы внутренне чувствовали, что отец ставит сына в такое положение, что сын мог поднять свою или чужую руку на своего отца, то именно потому, что в Егорьевске живут патриархальной жизнью, жизнью старообрядческой, в которой семейная жизнь крепка, – этот город из всех человеческих злодеяний возмутился бы более всего таким, как поднятие руки сына на отца, и мы не встретили бы таких отзывов о подсудимом; и это тем более, что между свидетелями большинство представители того возраста, который приближается к возрасту Лебедева-отца, и люди эти полагают, что подобное положение немыслимо, что при таком положении строй жизни уничтожается, всякая нравственность исчезает.
Между тем, здесь отцы, имеющие своих детей и держащие их также в страхе и почтении, ни на одну минуту не задумались отдать свою симпатию Гр. Н. Лебедеву и свидетельствовали о том, что это семейство – правильно поставленное.
И вот из этой семьи исходит мысль сына отделаться от отца, мысль, которой мотивируется преступление.
Рассмотрим же в отдельности каждый из мотивов.
Если сын стесняется строгостью отца, то мы уже знаем тот факт, что из года – 11 месяцев сын пользуется такою свободою, какою только может пользоваться человек в его возрасте, имеющий отца, занимающийся делом.
Если этим мотивом будет духовное завещание, то здесь мы встречаемся с положением очень серьезным.
Прокурорский надзор знает, что дополнительное духовное завещание сохраняет сыну 2/3 состояния; прокурорский надзор знает, что остальная 1/3 у Гр. Н. Лебедева не отнимается, не отдается кому-нибудь постороннему, его врагу, а отдается его же родным детям. Правда, в завещании сказано: «…ты можешь жениться; у тебя могут быть дети, которые не должны вступаться в эту 1/3 часть», и прокурор может рассуждать так: возмутилось сердце Гр. Н. Лебедева, что его будущие дети получат меньше, нежели дети настоящие.
Но такая отвлеченная любовь к ненародившимся еще неизвестно от какой женщины детям против детей, несомненно ему принадлежащих и с ним живущих, – такая отдаленная родительская любовь, по меньшей мере, курьезна. И сию минуту Гр. Н. Лебедев не знает других детей, кроме тех, которые живут с ним, а неизвестных, будущих, он не мог любить настолько, чтобы поднять на своего родителя руку из-за них, – что не в их пользу составлено дополнительное духовное завещание. Ведь его же дети получают эту часть, ведь дети его, Ефим и Иван, живущие в таком складе семьи, в таком миросозерцании, где обыкновенная обстановка такова, что они находятся в полном подчинении у отца, не заявили бы сомнения в том, что родительская рука сохранит для них имущество, как сохранил его покойный Лебедев для своего сына.
Таким образом, мотив – убить отца за то, что он из рубля серебром, оставляемого мне, 30 коп. оставляет моим детям, будет мотивом, пожалуй, достаточным для того, чтобы подуться на отца несколько минут, допускаю, чтобы огрызнуться, но не для того, чтобы купить убийцу и послать его задушить отца. Чтобы предположить этот мотив, нужно думать, что человеческая природа так гадка, что люди не делают преступлений только потому, что руки их и каждый палец закованы цепями закона, и цепи эти, в лице урядников и полицейских, охраняют Русскую Империю моралью своей во веки веков.
Я думаю и другие мотивы будут такие же.
Г-н прокурор говорит, что Лебедев выносил все, пока была жива его жена; но вот его жена умерла, и с того времени начались его подозрения, что отец не позволит ему жениться и не позволит ему распорядиться своей жизнью по желанию.
И в этом отношении забывают целую массу свидетельских показаний, не только данных здесь, но и показание Маркова, опрошенного на предварительном следствии, что против женитьбы принципиально Н.В. Лебедев не возражал. Он давал только свой совет, если можно, обойтись без брака, посвятить себя детям, но не восставал против женитьбы, потому что, по его строгому взгляду на жизнь, безбрачные, легкие отношения представлялись таким грехом, сравнительно с которым неудобство вступления во второй брак может быть исправлено незначительным изменением духовного завещания. Само это завещание свидетельствует, что отец смотрел спокойно на возможность второго брака.
Далее говорят, что рассказы о Н.В. Лебедеве свидетелей, кроме возлюбленных прокурором, неосновательны, что в самом деле отец смотрел на сына, как на пропащего человека, и соответственно этому делались распоряжения, так что 48‑летнему сыну не было доверия ни в чем, – больше имел доверия внук.
И здесь неправда.
Если бы старик Лебедев не доверял сыну, если бы ему было очевидно, что он имеет дело с сыном – распутным человеком и картежником, то дополнительное завещание выразилось бы иначе. Мы знаем, как пишутся купеческие духовные завещания, когда собирающийся покончить с земной жизнью старик видит, что все приобретенное им долголетним трудом может в течение нескольких лет улететь. Видя мотовство и погибшую жизнь сына, его лишают наследства, предоставляется это наследство более твердому члену семьи, в данном случае, например, Ефиму Лебедеву, и говорится, что «родному сыну моему такому-то выдавать на всю жизнь такое-то содержание, позволить ему жить в отведенном ему помещении, не допускать до такого занятия» и т. д.
Вот тогда бывает видно, что состояние, которое составляет результат труда, которое известный человек, если он был расчетлив и скуп, любит так, что считает его единственной силой и смыслом в жизни, передается наиболее твердому члену семейства, а человек неверный устраняется или ему назначается такая ничтожная сумма, что прямо видно, что при таком положении дела лицо это должно считать себя оскорбленным, и тогда можно говорить, что этот обойденный сын при данных обстоятельствах купил убийство.
Между убийством, совершенным в Харькове, и сыном, находившимся в Егорьевске, проводят связь только, так называемую, интеллектуальную.
Я хочу спросить обвинителя: раз вы привели подсудимого на суд, обвиняете его в таком ужасном преступлении, в самом неизвинительном, в самом страшном по последствиям, в таком преступлении, к которому человеческая мысль и совесть относятся с содроганием, в таком преступлении, за которое в былые годы, когда существовала публичная казнь в России, считали нужным, везя человека на казнь, закрыть ему лицо черным покрывалом, чтобы людям не стыдно было, что между ними нашелся человек, дошедший до такого зверства, – обвиняя в таком преступлении, много ли вы собрали данных, чтобы видеть, как же могла действительно родиться такая дерзкая мысль у человека, как это он сумел выбрать людей и как он с ними уговорился?