Из лиц, с которыми Князев встречался на Екатеринославской улице, Тимофеев утверждает положительно, что это было 6‑го числа. В том, что одни из них помнят с точностью, другие не так твердо помнят, что это было именно такого-то числа, я вижу поруку того, что мы имеем дело с житейским явлением, с лицами, для которых это дело было безразлично, которые боялись сказать утвердительно, чтобы не ошибиться. Боялись они так настаивать на 6‑м числе, – хотя во время предварительного следствия все прямо начинали с 6‑го числа, – еще и по другой причине. Показание Смоленского было здесь прочитано после его личного допроса. Сначала и он прямо говорил о 6‑м числе, но затем под обыкновенным напором вопросов судебного следователя относительно всего, что вначале утверждалось, начинает говорить: «кажется», «может быть». Это вещь очень понятная. Было уже слышно по Харькову, что идет следствие, что забирается под арест народ, что немало и купечества попало под арест; и при грозном отношении следователя к свидетелю, который утвердительно скажет об обстоятельстве, бывшем за несколько дней, о котором он мог тогда помнить, что это было 6‑го числа, – не мудрено, что свидетель этот, встретив отпор человека власти, с которым ему не равняться, раз эта власть настаивает: «может быть, это так кажется», ей, этой власти, уступает.
Мне кажется, что началу показания Смоленского, данного на предварительном следствии, сам прокурор доверяет. Мне следует думать, что я имею право утверждать, насколько это по-человечески возможно, что Князев достаточно твердо указал; что 6‑го числа вечером, после закрытия лавки, он лично провел время не в этой лавке, а был на Екатеринославской улице, где встречался с товарищами, играл на миллиарде и т. д. По свидетельству кухарки, которая подавала ему ужинать, ему было подано обыкновенное количество кушанья, и ей не бросилось в глаза, чтобы Князев не ел. Мне думается, что это незначительное обстоятельство бросает свет на дело. Я думаю, что человек, не закоренелый убийца, у которого на душе убийство и даже более мелкое преступление, не мог быть спокоен тотчас по совершении преступления и с аппетитом кушать. Вряд ли это было бы с человеком, который 8–9 числа после того, как видел труп Лебедева, после того, как при нем анатомировали его, ведет себя так, как больной, впадает в галлюцинацию. Такой человек – проводить совсем спокойно время, не обратить на себя внимания странностью своего поведения тотчас по совершении преступления не может, – это представлялось бы в высшей степени неестественным.
Поэтому я о Князеве, с точки зрения реальных улик, скажу, что в этой лавке, в момент совершения убийства, несомненно, ему быть не представлялось никакой возможности. У него был ключ, который может свидетельствовать, что, кроме него, никто другой в лавку проникнуть не мог. Но относительно ключа вы должны помнить, что возможность пользоваться им с Князевым одинаково разделяет и его товарищ Иванов и мог разделить каждый из рабочих, которые приходили за ключами.
Дело в том, что теперь на суде предполагается, что соблюдался особенный какой-то порядок аккуратности: один человек является за ключом, другой идет с рапортом к хозяину, который и выдает ключ. В действительной жизни, пока не стрясется беда, с обыкновенными вещами такой строгости не соблюдают. Я думаю, не существовало правила, чтобы один рабочий непременно запирал заднюю дверь, а переднюю запирал бы такой-то рабочий, чтобы ключ клался на такое-то именно место, чтобы на задней двери, которая выходит во двор, непременно осматривался замок. Все это для очистки совести, для отклонения всякого рода сомнений все теперь утверждают; все говорят, что каждый был при исполнении своих обязанностей, а в действительности обязанности, вероятно, не так точно выполнялись. Бывают лавки, которые вовсе забывают запирать.
Следовательно, хотя из того факта, что ключ был у Князева, для него и является большая возможность проникнуть в лавку, вовсе не следует, что не было возможности проникнуть туда кому-нибудь другому, хотя бы кому-нибудь из товарищей его по лавке: факт владения ключом ничего не доказывает в смысле улики против Князева.
Говорят: Князев вел себя очень странно на другой день около трупа, упрашивал власти не производить анатомирование трупа. Здесь спрашивали свидетелей, не существует ли у староверов учения, воспрещающего, как грех, анатомирование, и ответ получен отрицательный.
Как религиозного учения, правил в этом отношении не существует, все равно, как вы не найдете в учении староверов правила о том, можно ли или нет ходить в театр-буфф, но у них существует известное миросозерцание, которое не допускает новшеств. Все то, чего не было, когда это учение устанавливалось, считается нетерпимым. В этом отношении не одни старообрядцы, но и общество нестарообрядческое очень недавно примирилось с таким фактом.
Да что говорить о старообрядцах. Кто знает историю медицины, тот знает, что в числе изгнанников был медик Вецель, который первый произвел анатомическое исследование над телом человека. Я знаю картину художника, где изображено около 20 человек изгнанников из отечества, боровшихся за истину, – между ними сидит тот медик, который произвел первое анатомирование. Не только наши старообрядцы, но и вся образованная Европа несколько столетий не могла примириться с мыслью, что с точки зрения христианства допустимо анатомирование мертвого тела. Старообрядчество есть фиксированное православие II века. Они не захотели принять ничего нового, что входило к ним после известного периода, и жили теми убеждениями, которыми жили до 1666 года в России, – а в то время, конечно, все русское общество смотрело на эти вещи пренебрежительно.
Напрасно говорит прокурор, что этого не может быть, что в таком случае невозможно исследование преступления – убийства у старообрядцев. Убийство преследовали и в то время, когда анатомирование еще не производилось; только находили возможным собирать данные об убийстве другим путем, менее совершенным, нежели в настоящее время.
Таким образом, ходатайство Князева, знавшего, к какой секте принадлежал Н. Лебедев, знавшего, как встретят это событие в Егорьевске, ничего странного не представляло.
Затем говорят: Князев ведет себя очень странно у судебного следователя. Я не могу не заметить, что, как защитник подсудимого, я не вправе не остановиться на одном факте. Если читать предварительное следствие, то выйдет, что бред Князева с намеком на доски и т. п., констатированный судебным следователем Белым и свидетелем – приставом, который был здесь спрошен, предшествовал осмотру лавки; но, как защитник, я имею право сказать, что протоколу 8‑го числа, подписанному судебным следователем, мы, в смысле реального доказательства, не должны верить. Такого рода протоколов, как настоящий, следователь даже и не уполномочен составлять. Вот почему, несмотря на желание сторон, такой протокол не мог быть и оглашен перед вами. Мы прежде всего не имеем ручательства, что он составлен в то время, к которому относится; протоколы выемок, осмотров утверждаются следователем потому, что при нем находятся понятые; протокол же допроса свидетеля скрепляется подписью свидетеля, которая гарантирует, что он спрошен именно в число, значащееся в заголовке. Но личное воззрение судебного следователя, занесенное в протокол в форме повести от отсутствующего подсудимого, никогда не имело значения в судебном мире, и если мы будем придавать значение таким доказательствам, то будут такие предварительные следствия, в которых будет 4–5 страниц допроса свидетелей и затем огромный том повести: сочинение прокурора такого-то, просмотренное судебным следователем таким-то и тщательно дополненное.
Поэтому я прежде всего юридически не знаю, когда Князев говорил, и если Князев здесь не подтвердил, что он это говорил, то я до известной степени сомневаюсь: все ли то он говорил, что там написано.
Но даже допустим, что он говорил это. Опять обращаю ваше внимание на то, что при этом бреде он собственной своей роли совсем не изображает. Опять-таки не видать, что же он сам в этом случае делал. Даже сам следователь говорит, что рассказ идет не то в форме показания, не то в форме предположения. Другими словами: не то в форме воспоминания о том, что было, не то в форме предположения, как другой человек делал. А раз возможно второе, значит, делал тогда, когда меня не было, ибо, если я стоял тут, когда другой человек совершал, и видел подробности, то мне не нужно предполагать, а я вспоминаю; если же предполагаю, то меня не было, но потом я стороною узнал об этом.
По поводу Князева мы должны остановиться еще на таком положении: мы имеем дело с человеком, который по своему социальному положению принадлежит к дому, вовсе не нуждающемуся добывать себе средства к жизни путем продажи себя на преступление.
Затем, мы можем сделать вывод, что Князев вовсе не находился в таких отношениях к Гр. Лебедеву, чтобы мог для него погубить себя преступлением. Если Гр. Лебедев раздражался дополнительным духовным завещанием, то надо припомнить, что для Князева точка зрения должна быть другая. Князеву Еф. Лебедев ближе, нежели Гр. Лебедев, потому что за ним его родная сестра замужем, и, следовательно, для него факт отделения части имущества в пользу внука, т. е. мужа родной его сестры, не должен был представляться обстоятельством, которое его раздражало настолько, чтобы он готов был предложить свои услуги Гр. Лебедеву.
С точки зрения улик в Харькове, самое большее внимание останавливали на Князеве – ссадина и сорочка, специально до него относящиеся, затем бред, которому придает значение судебный следователь. Но в отношении к бреду я уже упоминал, что нельзя останавливаться на его содержании: в самом деле, что это за странный бред, в котором один человек другого выдает, а двух бережет? Одно из двух: или этот человек бредит, тогда он вспоминает все, или это не бред, тогда ему не нужно было выдавать и Иванова.
Что касается alibi, то, мне кажется, оно представляется доказанным, потому что относительно 6‑го числа нет таких сведений, основанных на каких-нибудь твердых данных, при которых прокурорский надзор мог бы доказать, что 6‑го числа Князев там не был. Напротив, Герасимов и Тимофеев на 6‑е число указывают точно; Смоленский, хотя 6