При выяснении, каким образом произошло убийство, когда человек хочет доказать, что убийство произошло при таких-то обстоятельствах, что оно совершено такими-то лицами, самый лучший путь – исключительность доказательств, т. е. самое лучшее или доказывать, что такой-то и никто другой, кроме него, это сделал, или доказывать, что он не мог этого сделать, а могло совершить другое лицо, которое сюда не привлечено. Поэтому-то вы и выслушали мои возражения прокурору, когда я не соглашался с его доводами, что непременно Иванов и Князев прошли через этот потолок.
В таком случае мне скажут: докажите другое положение, попробуйте доказать, кто же другой, кроме Иванова и Князева, совершил это деяние?
Я этот вызов принял бы, и не приму его только по условиям нашего процесса. Надобно не забывать, что у нас в России защитник является подсудимому на помощь только тогда, когда подсудимый получил обвинительный акт, когда следствие закончено, когда направление делу дано. Будь защитник на предварительном следствии, о чем и мечтает современная наука, тогда, нет сомнения, при всяком исключительном направлении внимания обвинителя на известное лицо, как бы сам подсудимый ни был неопытен, предлагающий ему свои услуги адвокат мог бы указать, чтобы его законные права были ограждены, и другой путь, который одновременно надо исследовать, чтобы не увлекаться тем, что мы идем по торному пути, и не дать зарости другому пути, не дать потеряться следам.
Но у нас на предварительном следствии защитника нет; он приходит тогда, когда все дело уже кончено, и от нас даже иногда требовать нельзя указания, каким образом иначе объяснить дело.
В данном случае, например, лежит труп Лебедева, собираются суздальцы и самыми циническими речами сопровождают это тело. В этих похоронных речах целая масса предположений, – что у человека этого, если и не было специального врага в Харькове, как говорит прокурор, то были люди, которые имели против него много неприязненных чувств, благодаря которым они о нем были самого низкого мнения.
Но я при следствии не был, как не было и другого защитника. В деле нет ни малейшего намека на исследование того, кому убитый продавал товар, не продавал ли в кредит, не брал ли за это лишних денег, не получал ли каких-нибудь задатков и не отказывался ли от своих слов в прошлом, не было ли у него каких-нибудь неприятностей с торговцами или рабочими. Ничего этого исследовать я не могу потому, что имею в руках только тот материал, который прокуратура приготовила при предании суду.
Я не могу идти дальше: я, например, согласен с прокурором, что есть некоторое сомнение, положим, о Филиппове; но благодаря тому, что я в предварительном следствии не участвовал, я не мог данного вопроса исследовать: не было ли между Ивановым и Филипповым более нравственной связи, нежели между Ивановым и Князевым; не было ли людей, которым интересно было сделать Григория Лебедева хозяином, помимо Князева? Не участвовали ли Князев и Иванов в этом деле только тем, что слишком невнимательно смотрели за своей лавкой, чем позволили угнездиться там злодею? Были ли действительно их рабочие такие аккуратные люди, что можно положиться наверное, что двери были заперты? Действительно ли была заперта задняя дверь? – Все эти вопросы, которые нас интересуют, которые давали бы возможность нам идти по другому пути, для нас закрыты.
С подсудимым встречается защитник уже в то время, когда он от всего мира отрезан. В данном деле вы заметили, что защита является совершенно даже безоружной. По Уставу, когда подсудимый имеет своих свидетелей, защита допрашивает их первая. Как помните, здесь не было ни одного свидетеля, которого допросить предоставлялось бы прежде мне, а потом прокурору. Это признак, что в настоящем деле защита не представила пи одного свидетеля. Здесь мы имеем материал отборных свидетельских показаний, которые облюбовала прокурорская власть и судебная палата.
При таких данных защита имеет право ограничиться разбиванием улик, собранных против известных лиц.
Вы, говорят известному лицу, совершили такое-то деяние. Мы должны только доказать, что нет доказательств, что подсудимые могли быть на месте преступления. Нам говорят, что только эти лица могли проникнуть в лавку, – мы должны доказать, что прочие пути для того, чтобы проникнуть в эту лавку, не были преграждены, что задняя дверь могла быть незаперта. Нам говорят, что против нас сильная улика – потолок. Я относительно потолка имею свидетельские показания Дворниченко и некоторых других рабочих той же лавки, которые говорят, что потолок не был в совершенном порядке.
Правда, нас бьют эксперты, которые указывают на свежесть работы, на гвозди, которые не носят того характера, как на прочих досках. Но для меня рождается вопрос: если эти гвозди не похожи на прочие, то каким образом утром ни один рабочий не нашел выбитых гвоздей? Если подсудимые, вскрыв и забив потом потолок, были так дальновидны, что старые гвозди унесли с собой, то значит они слишком много думали о том, как совершить преступление, а тогда они могли подобрать гвозди, как следует.
Говорят, у подсудимых могло быть другое орудие, более тонкое, чтобы вырывать гвозди, – поэтому не было следов.
Но если бы они запаслись более тонким орудием для вырывания гвоздей, то почему же они не запаслись более тонким орудием и для забивания гвоздей, вроде хорошего молотка, а пользовались первым попавшимся под руки орудием, которым они не могли попадать куда следует.
Таким образом, масса отрицательных улик показывает, что подсудимые в самом деле уличаются не настолько сильно, чтобы можно было сказать им спокойно: вы убийцы.
По отношению обоих существует alibi; по отношению к Князеву существует нравственная невозможность допустить, чтобы он был страшным орудием без всякой цели; по отношению к Иванову существует отсутствие реальных улик, которыми можно было бы его изобличить в том, что он извлекал какую-либо выгоду.
Та неполнота средств, которая видна в действиях судебного следователя, сказалась здесь в высшей степени. Поэтому пришлось предположениями прокурора связывать маленькие улики, как белыми нитками.
Прокурор в одном не выдержал своего сравнения: правда, из тонких ниток можно свить канат, которым можно поднять громадную тяжесть, но когда тысячи белых ниток связаны так, что образуют одну длинную нить, то силы в ней не будет и при первом прикосновении тяжести эта нитка лопнет.
В настоящем деле, как вы заметили, я считал долгом ограничиться изучением улик.
Можно защищать подсудимых двояко.
Бывает, что преступление, как бы тяжко оно ни было, совершено подсудимым в таком положении, когда ему вменить его нельзя: бывают преступления, которые совершаются людьми тогда, когда они по обстоятельствам дела, что называется, подавлены средой, подавлены известными причинами, которые влекут к тому или другому преступлению. Тогда у защиты широкое поле для мотивов психологических; тогда поднимается вопрос о количестве сил, свойственных человеку вообще или в особенности для борьбы со злом; тогда ставится на разрешение широкая задача: вопрос о невменяемости.
Но когда перед вами судятся люди, обвиняемые в таком деянии, которое неизвинительно по своему характеру, когда обвиняются люди, которые по натуре своей не представляют ничего особенного, почему они могли бы быть невменяемы: они здоровы и в таком возрасте, – тогда другой защиты не может быть, как борьба с уликами. Поднимать всякий другой вопрос о том, что иногда подобное преступление не может быть наказуемо, что старик много пожил, – это значит унижать защиту, это значит способствовать внесению в ваш приговор элемента вовсе не желательного, как всякий вообще безнравственный элемент. Мы можем защищать подсудимых в таких случаях исключительно только посредством изучения улик.
С другой стороны, и вы в таком деле имеете одно правило: совершилось убийство, возмездие должно быть.
Но из того, что за убийство должно быть возмездие, не следует, что вам непременно нужно найти жертву, – это значило бы дурно понимать правосудие.
Вы должны найти жертву тогда, когда жертва связана с преступлением такими данными, при которых вы можете сказать: ты виновен, ты непременно совершил это дело, – один или вы вместе.
Если при этом вы видите, что такой нравственной связи нет, или что совершилось убийство, два человека стоят в некотором подозрительном соседстве, но совесть ваша недоумевает и не знает, оба они или один из них виновен, – то это значит, что перед вами поставили подсудимых преждевременно, что не собрали таких данных, чтобы человеческая совесть могла сказать: вы виновны, вы удаляетесь из общества, и, сказав эти слова, судьи могли бы уйти с уверенностью, что они видели истину, как видели ее пророки и сердцеведы.
Полагаю, моя задача закончена.
Я рассмотрел улики, я собрал их по отношению к каждому подсудимому, указал, где их нет, указал, где их недостаточно, и вашему решающему слову предоставляю судьбу подсудимых.
Дело о дворянине В.В. Ильяшенко, обвиняемом в убийстве Энкелеса
В 1882 году в своем имении при селе Остролучье, Переяславского уезда, умер глухонемой дворянин Василий Ильяшенко. После покойного осталась вдова Александра Ильяшенко, два сына, в том числе обвиняемый Василий Васильевич Ильяшенко, и замужняя дочь – Зинаида по мужу Лесеневич.
Между этими наследниками и подлежало разделу имущество умершего.
Раздел был произведен 31 марта 1883 г. Мировым Судьей 4 участка Переяславского уезда, г. Маркевичем.
Но не все наследники, ближайшие родственники покойного, получили свои части: вместо В.В. Ильяшенко к участию в разделе явился в село Остролучье еврей Моисей Энкелес, по улиточной записи приобретший у В.В. Ильяшенко его наследственную часть в отцовском имуществе.
По показаниям свидетелей и объяснению подсудимого, отношения между Моисеем Энкелесом и В.В. Ильяшенко, приведшие к только что упомянутой сделке, возникли следующим образом.