Ряд допрошенных следователем свидетелей дал основание для привлечения к делу в качестве обвиняемой Дмитриевой. Сначала запиравшаяся, она впоследствии созналась, что убийство Е.Ф. Шиманович было произведено ею при участии Мификовой и по наущению мужа ее, Дмитриева, и Санко-Лешевича, сулившего ей за преступление деньги и участок земли.
Смоленск в начале XX века
Но уже во время судебного следствия она снимает оговор с мужа и инициатором убийства называет одного Санко-Лешевича.
При первом рассмотрении дела Санко-Лешевич был оправдан, но по протесту прокурора Сенат кассировал дело.
При вторичном разбирательстве Санко-Лешевич был признан виновным и присужден к каторжным работам.
Здесь приведена речь, произнесенная Ф.Н. Плевако при слушании дела в первый раз.
Гг. присяжные заседатели!
Когда родные: отец, мать и жена Санко-Лешевичи вверили мне судебную защиту опоры семьи своей – Ефима Фотиевича Лешевича, я приступил к изучению документов дела, старался изучить его чернила и бумагу, снять слова и звуки, проникнуть в тяжелую действительность, приблизиться к решению роковой задачи, чтобы сказать вам, гг. земные судьи, мой взгляд и ждать вашей оценки, вашего согласия или несогласия с тем, что мне кажется ложным и неправдоподобным.
Как ни читал я обвинительный акт, как ни старался я постигнуть из него действительность, – увы! – эта бумага не дала мне ответа, потому что то, что представляла она, отталкивало от себя, оскорбляло идеал сердца, мою исконную веру в святость, высоту и хрустальный, сквозящий свет того, что называется судом над человеком, священнодействием истины!
Я с трепетом ждал живого слова!..
Но страшная загадка осталась загадкой!
О, я хорошо вижу и знаю, что обвинение делает свое настоящее, необходимое, государственное дело. Но как ни велика задача обвинения, – закон ставит между ним и его желаниями и убеждениями – суд!
А что такое прокуратура, гг. общественные судьи?.. Это – неустанный страж закона, неопускающий рук воин, недремлющее око, отыскивающее нарушителей прав и требующее им законной кары.
И мне хотелось бы, чтобы вы прислушались к своей душе, ибо настоящее темное, тенденциозное и ужасное дело требует особого напряжения ваших умственных сил, вашей совести и вашей гражданской бдительности. Если вы так не отнесетесь к этому делу, – «правосудие в опасности совершить судебную ошибку!»
Мысли эти пришли мне в голову по необходимости, во время следствия, когда здесь заговорили живые люди, когда пред вами предстали одновременно: правда и ложь, злость и жалость, любовь и ненависть, акты священнодействующего правосудия и кощунственное прикосновение к святыне рук, недостаточно одухотворенных для великого дела.
Я увидел, что в громадной массе собранного судебного материала всего менее исследован вопрос о виновности Ефима Фотиевича Санко-Лешевича в подстрекательстве к убийству. Мы знаем получаемые Лешевичами проценты по векселям, знаем об их браках, о баснословной цене земли отца Лешевича, знаем, с кем гуляла покойная Елизавета Фотиевна, чему училась, знаем о происходивших сценах в семейной жизни их, о братних делах, заводах, – словом, мы знаем обо всем, что относится и не относится к жизни Лешевичей, но того, что «едино на потребу», – нет!..
Это отступление от прямых задач правосудия сказалось и в оригинальности устроения защиты, и мне только приходится удивляться перед данными предварительного следствия. Вместо спокойной работы ума и сердца судебного следователя, получился какой-то полицейский сыск, и, благодаря ему, раздается: «Ату его»!
Но это нехорошо! Мы привыкли видеть в суде опору правды, ибо трудно найти, кроме него, более о ней заботливости… «Да не погибнет ни одна овца из стада!»
Велика уверенность суда в виновности Ефима Лешевича, но – увы! – я нахожу, что почва под ней ослабла! Я чту закон, считаю правду дороже всего, и я принимаю вызов, ибо верю в ваш справедливый приговор.
Итак, «измем все, и Божеское и человеческое, и добьемся истины и правды»!
Вопрос таков: можно ли по данным, дооытым следствием, прийти к решительному убеждению, что Еф. Санко-Лешевич – это Каин, убивший родную сестру свою, и, по чистой совести, сказать ему: Умри! Истина против тебя!..
Я говорю: нет!.. При тех обстоятельствах и семейных отношениях, в каких состояла несчастная покойная Елизавета Шиманович с подсудимым, братом Ефимом Лешевичем, надо быть настоящим дьяволом, чтобы убить родную сестру!
Семьдесят веков тому назад на земле впервые пролилась кровь брата, и народные легенды даже на месяце запечатлели навек эту страшную картину. Обыкновенно человек-брат до такого разврата без основательных причин не доходит. Надо в прошлом испортиться, в настоящем быть дьяволом, даже сатаной.
Во имя природы, во имя прав человеческих я протестую.
Обвинительный акт, предварительное следствие дают нам груду писанной бумаги.
У нас есть одно доказательство – оговор подсудимой… Обвинительный акт к нему относится с большим доверием.
К оговору отнестись с доверием?!.
В оговоре даже то, что показывает обвинительный акт, защите идет на пользу… Ведь это же ересь, господа! Где здесь внутренняя юридическая логика? Когда оговорщик говорит – обвинитель верит, – разве это можно? К оговору нужно относиться критически; надо изучить человека, надо в прошлом у него поискать, можно ли относиться к нему с доверием…
Оговорила Дмитриева… Что это за женщина?
Сатанинский убийца с легкостью, с которой не всякий зарежет курицу для пирога, уничтожает жизнь молодой женщины. Убийце помогает в этом ужасном деле случайно пришедшая ее знакомая, 19‑летняя девушка, чтобы оказать тем приятельнице услугу и… душит жертву.
Главный убийца – Анастасия Дмитриева, совершив злое дело, не стесняется, для отвода глаз, спустя 5—10 дней, поднимать икону и – молиться!..
Есть воры, которые в Благовещенье служат молебны и начинают тем сезон воровства. Несомненно, это – религиозные люди, но религия у них покрывает злодейства. Такое понятие о божестве не оправдывается никакими соображениями.
Такова Дмитриева в отношении к религии…
Но следствие обратило ее слова в слова истины. Таким образом, дьявол обращается в пророка. О, кощунство!
Мой сотоварищ по защите Ефима Лешевича, В.А. Александров, с очевидной ясностью разобрал перед вами, гг. судьи, те улики, какие были выдвинуты обвинением в подтверждение оговора Ефима Лешевича в подстрекательстве к убийству сестры. Я к ним возвращаться не буду и буду краток, чтобы не утомлять вас, и без того утомленных этим делом.
Вы, конечно, знаете, что убийца, Дмитриева, меняет свой оговор, как аристократка – перчатки. Сперва оговорила мужа и этим посадила его с собою в тюрьму. Здесь же, на суде, сняла с него оговор, сделанный ею будто бы из ревности. Бесстыдно затем признается вам сперва в преступной любовной связи с Ефимом Лешевичем только до свадьбы, а затем, на суде, уже утверждает, что жила с ним и после его женитьбы.
Чем могла Анастасия Дмитриева прельстить Ефима Лешевича? Красотой? Умом? Нет!.. Имея молодую, красивую жену, вряд ли кто мог пойти к ней…
Я очень рад, что здесь перед нами жена подсудимого… Она рассказала нам, что жила с мужем дружно, любовно и что она не может поверить измене мужа… и кому? Дмитриевой…
Эта же бесстыдная женщина на все пойдет! Если солгала на мужа, то почему же ей не солгать и на Ефима Лешевича? А между тем, ей… суд верит!..
Правда, остроги велики, но и нам нужны люди!..
Нам говорят, что в тюрьме ее преследовала тень несчастной убитой, что она нигде места не находила от нее, и даже опасались, что она сойдет с ума.
Но, простите, я этому не верю.
Да! Для подобных натур, как она сама нарисовала себя, поверьте мне, подстрекателей не нужно! Всякий нерв ее, мускулы рук ее ведь не дрогнули, разбивая молотком, 12‑ю ударами, череп своей благодетельницы и искренней подруги, посвящавшей ее во все свои сокровенные тайны. Что она спокойно совершила это неслыханное убийство, свидетельствует и то, что в присутствии здесь же, в ее избе, еще неохладевшего трупа подруги, она спокойно пьет с Акулиной водку и сладко засыпает.
Неужели после этого может еще быть правда в груди этой женщины? Нет!
Да и правосудие не терпит оговора от лиц, подобных Анастасии Дмитриевой, для которой, как вы убедились, нет ничего святого.
Остается еще один оговор, это – ребенка, 10‑летнего сына Анастасии Дмитриевой. Но, господа! Молитва, вложенная отцом в уста своего ребенка за какого-то офицера, – возмущает меня до глубины души. Этот оговор, не ребенка, конечно, а того, кто его вложил ему в уста, – оскорбителен и для Божеского и для человеческого суда.
Говорят, что похороны были недостаточно пышно обставлены, – но об этом, кажется, не следовало бы и упоминать… Люди убиты горем, люди растерялись, а от них требуют, чтобы они заботились о пышной обстановке… Не смешно ли это?..
Говорят, что Санко-Лешевич после убийства заметает следы, научает свидетелей, мешает следователю… Разберемся.
Сделав обзор свидетельских показаний, защитник выводит заключение, что все данные обвинительной власти говорят о чем угодно, только не об участии Санко-Лешевича в преступлении.
Вот и все, что касается взведенного следствием на Ефима Лешевича оговора, повторяю, не имеющего под собою ни малейшего фундамента.
Мать уверяла вас, гг. судьи, в невиновности своего сына, Ефима Лешевича, во взведенном на него Дмитриевой обвинении в подстрекательстве. О, этот голос идет от чистого сердца! Она уже лишилась так зверски убитой дочери. Неужели же вы думаете, что материнское чувство не подсказало бы ей, что убийца ее несчастной Лизы не кто иной, как ее брат, ее родной сын? И вы думаете, она тогда стала бы защищать его? Нет! Тысячу раз нет! Я безусловно верю, что она не стала бы защищать перед вами, общественные судьи, сына – убийцу родной сестры!..