Ратай пучеглазо смотрел на меня и долго маялся с ответом.
— Я не уполномочен обсуждать целесообразность своего предмета, — промямлил он.
— Точнее, несообразность!.. Всего доброго.
Я с превеликим удовольствием открыл дверь, вышел и привел новое положение двери в единство с противоположным. Звук вышел громкий и отрадный, разрозненно сходный с внятно облегчившимся животом.
Чем дальше я учился, тем больше вопросов роилось в моей голове. «Ну, хорошо, — думал я, — Защита исключает карьеризм, она глумится над высокими постами, сводя их к унизительному страху перед серьезными решениями, сосредоточивая на начальство презрение толпы. Президенты выбираются в лотерею, следовательно, высшие посты недоступны последовательным карьеристам (лишь позже я узнал, что результаты лотереи подтасовывают, и из ступени в ступень царят одни и те же). Так откуда это стремление взобраться повыше? Почему мы уже сейчас разделяемся на маклаков, которые перекупают наши высокие принципы и ловко спекулируют ими, и на лапосивых. Почему и после ЦВО маклаки и им подобные будут обходить лапосивых? Есть, значит, привилегии? На нашей планете, где определено, что привилегий себе требует только Он, а разумный агломерат добивается для себя лишь одной привилегии — трудиться для пользы общества больше, чем другие».
«Как же нас могут научить чему-то, ежели первейшая задача профессоров — скрыть информацию, привлекательную для Дурака? Они то и дело говорят не то, что думают, думают не то, что думает нормальный агломерат, нарочито трактуют жизнь и свои науки на Его уровне понимания. Это заговор разума, это опаснейшая по последствиям конспирация».
Так думал я, и только к шестому этапу понял, что конспирации разума нет. Преподаватели до того привыкли обминать острые углы, что перестали их замечать. Они больше не притворялись глупее себя настоящих, а стали… Здесь моя мысль упиралась и не хотела идти дальше. Последнее время мои мысли вообще выносятся страшным юзом к какому-то обрыву и замирают на волосок от падения в зияющую пропасть выводов. Вселенная — единая сквозная рана от выводов.
Я много говорил об этом с Примечанием, который преподавал у нас философию, да так, что мы с трудом останавливали маклаков, желавших послать его на Г/А. Да, Примечание жив-здоров, делает вид, что прошел Г/А, но это не спасает его от наскоков маклаков, которые подозревают, что он не был на Г/А. Ведь это здорово заметно — по внешнему виду, по приступам боли, когда агломерат катается по полу и воет. А Примечание не был на Г/А. Тут Джеб как-то словчил. Это я ему припомню, если надо будет. Особо опасный преступник пробрался на профессорское место — должен же был кто-то помочь. Но я помалкиваю. Пусть Примечание до поры бродит на свободе. В конце концов, он мне удочки дарил. А Фашка — Фашка вся его. Откуда бы взяться ее мыслям, ее тонкому анализу, образованности?
С Примечанием надо быть начеку. На прошлой неделе он меня чуть не поймал на слове. Он долго рассуждал о том, что Защита не была рассчитана на напор всеобщей глупости, что благороднейшую идею Защиты превратили в балаган с прошлогодним снегом и президентишками, которые прячутся друг за дружку.
— Так вы (я чувствовал за Примечанием определенные силы) не пойдете дальше исправления Защиты? — нахмурился я.
— Ай да оранжевый! — расхохотался Примечание, и я вдруг понял двусмысленность своей реплики. — Ты упрекаешь меня в либерализме, в нерешительности? Нет, ЗОД надобно вовсе разрушить. Не потому, что она плоха, а потому что немыслимо усилить ее до защиты от всех дураков. Это будет не махина, не колосс, а галактика знает что! Мы построим эту хреновину, но и живот на это положим. Построим, все силы угрохаем — ляжем и перестанем быть. Неподъемная это задача — оградить каждого от его глупости. Против глупости необходимо искать другие лекарства.
Что мне стоило сдерживаться, выслушивая его ересь! Само множественное число — дураки — мне было поперек горла. И так мы беседовали не раз.
Шимана притормозила на повороте, и я, по новой привычке, внимательно обшаривая взглядом прохожих, натолкнулся на то, что искал. Всего в нескольких прыжках от меня по тротуару шла агломера с однословной надписью на груди. На этот раз я не дал дичи уйти.
— Стойте, — крикнул я, догнав агломеру. — Что означает это слово у вас на спине и на груди?
Агломера остановилась и без удивления, без смущения уставилась на мой оранжевый броский комбинезон.
— Надоело чистить зубы по утрам, — не конфузясь, ответила она. — А что?
Я осекся. Ладно. Делать нечего.
Оставив шиману на стоянке, я направился к Пиму. В эти две пробы после моего неудачного доклада мы виделись почти каждую попытку. Мне неприятно было оставаться дома с Меной, которая говорила только общеизвестные, пусть и очень умные вещи, не хотелось одурманиваться со своими дружками-воителями. «Серые» туго сближались со мной и (при мне) говорили только о пустяках. А с братом — в яростном споре — можно было отвести душу.
Я нарочно пошел пешком, чтобы заглянуть на несколько продуктовых складов: неделю назад жена, отстояв пару часов в очереди, запаслась продуктами, но теперь нужно добывать провиант на следующую неделю.
Всюду пустые полки. На одном из складов подошел агломер и предложил за пару больших картин два пакета таквы. Я взбесился и затащил его в пирамиду ЗОД — на Г/А. Брать со склада продукты, чтобы сбыть потом втридорога — это может только Он.
На перекрестке собралась толпища. Все смотрели вверх. Я тоже остановился.
По небу плыли два бугристых тучных облака сумеречно-серого цвета. Агломераты, не бывавшие в Аграрке, испуганно переговаривались. Те, кто бывал в Аграрке, пошучивали и объясняли, что это не страшно.
Я связался немедленно со службой контроля за Координатором.
— Да, мы в курсе, — ответили мне. — Несколько облаков прорвались через Заслон. Да, впервые после Духовной революции. Сейчас мы их уничтожим.
— Надо об этом сообщить по ласкателю.
— Зачем беспокоить население?
— Оно и так взволновано. Слепых нет, достаточно задрать голову.
— Мы не хотим волновать тех, кто еще не успел задрать голову.
Пима я встретил возле его дома. Он стоял на скамеечке, вокруг него собралась небольшая толпа, он что-то горячо проповедовал. Я дождался, пока он закончил и толпа разошлась. Слушавшие его двинулись в одном направлении. Я сразу понял, что в сторону Оплота. Несколько агломератов остались, образовав кружок, они что-то делали с покрытием. Я пригляделся: затирали кровь.
— Только что лиловые измочалили агломеруна, который пытался от них бежать, — пояснил Пим.
— Немощного старца?
— Он и пробежать-то смог от дерева до дерева… Но агломераты, агломераты! Едва не набросились на лиловых! Хорошо хоть те смылись. Я стал уговаривать толпу не прибегать к насилию, говорить, что Он в каждом из нас. Увы, не слушают, направились к Оплоту… Ты кстати, Бажан. У меня Фашка. Наседает на меня и требует, чтобы я, как минимум, разорвал планету на куски.
Не надо бы подниматься к Пиму. Фашка!
Она уже видела меня по внешней камере ласкателя. Она казалась очень спокойной. Мы поздоровались. Я извинился и видеодировал Рачи в редакцию.
— Только что лиловые избили агломеруна. Надо сообщить об этом повсеместно, а виновных найти, — и на Г/А. Это не то что колотить за дурманные таблетки. Это серьезнее.
— Это факт ненужный, мелкий, — замялся Рачи. — Зачем волновать публику?
— Факт станет известен всем, а если не наказать виновных…
— Без газеты узнают, положим, не все. Не надо по своей глупости раззванивать самим. Да таких случаев пруд пруди. Писать о каждом…
— Но ведь ни об одном не написано. Я, например, впервые узнал…
— Видишь! Значит, не стоит писать.
— И когда же ты успел так оподлиться, Рачи? Неужели потому, что никогда не задумывался ни о смерти, ни о жизни?
— Бажан?! — грозно одернул личный советник президентов.
— Я ошибся и извиняюсь, — проворно сказал я и отключился от связи.
Фашка встала и обратилась к Пиму, словно они были одни:
— Итак, никаких решительных действий ты не предпримешь?.. Жаль. Да, Бажан, ты вовремя — есть повод заложить меня и подняться ступенькой выше.
Я угрюмо молчал. Мне было стыдно за разговор с Рачи — я просто рисовался перед Фашкой. Она это так и восприняла. Но ей было не до меня. Ее глаза залоснились от слез и стали еще более несерыми, чем обычно. Пим кого хочешь доведет до истерики. Не попрощавшись, Фашка вышла. Сквозь пелену подкрадывающейся тоски я с трудом разобрал и сложил слово в буквы на ее спиче: «НАДОЕЛО!»
— Любомудры разгромлены, — сообщил Пим. — Фашка пробует создать организацию еще более агрессивную, чем любомудры, к которым она принадлежит.
— Она? — без особого удивления переспросил я. — А что с их организацией?
— Слышал о вчерашних демонстрациях?
— Спрашиваешь. До половины населения Агло. Лояльная демонстрация. Требовали защиты от Него.
— А лиловые зверски разогнали демонстрантов. Этого ты, сидя в Грозди, можешь и не знать. Начальство не всегда в курсе, какие примеры усердия явили его подчиненные. А началось все с перевернутых машин — катастрофа на перекрестках шестнадцатого, её организовали Фашка с товарищами. Они сорвали защиту с трех первых попавшихся шиман — и владельцы расшиблись, получили тяжелые ранения, было дезорганизовано движение на улицах города. Любомудры добились своего — спровоцировали беспорядки. Но это ударило, в первую очередь, по ним.
Я молча ходил по комнате. Я триначальник, а информация о происходящем у меня куцая. Даже странно.
— Мы будем жестоки, — сказал я, остановившись. — Мы добьемся порядка любой ценой. Мы не отдадим агломератов в на растерзание Ему.
Пим сидел, потупив глаза. Хоть бы слово.
— Эй, ты! — грубо остановил я агломерата. — Что тебе «надоело»?
— Вы насчет надписи на груди? Мне надоело каждый день умываться. А что?