Показали опять-таки панораму площади перед Оплотом. Диктор говорил, взахлеб говорил. Я оцепенел.
— …нет, Чунча не сделает этого, нет и нет. Есть еще время опомниться, — частил диктор. — Пим и Джеб предпринимают лихорадочные усилия, чтобы остановить безумца. Но сейчас мы вынуждены подчиниться требованию Чунчи — предоставить канал в его распоряжение. Умоляем вас, Чунча, не делайте опрометчивых шагов — мы согласны на переговоры!
Картинка сменилась. Обширный зал, в центре которого не было ничего, кроме возвышения. Чунча находился рядом с этим странным сооружением.
— Крупный план, пожалуйста, — обратился он к невидимом операторам. — Да, перед вами знакомая всем Черная Кнопка. Я нашел зал Координатора. Вы видите обломки робота — я пустил его первым подойти к Кнопке — и последняя система Защиты сработала. Но теперь между мной и этой милой чернушкой не существует препятствий. До истечения ультиматума Джеба осталось две минуты. Сам Джеб только что погиб, пытаясь овладеть Оплотом штурмом. Джеб сработал в лоб, и опять системы Защиты отреагировали четко, моего вмешательства тут не потребовалось.
Я выдвигаю свой ультиматум: капитуляция. Полная и безоговорочная.
«Итак, Чунча — правитель планеты, — подумал я. — А я был его марионеткой, ширмой. Ловко он меня!»
— Я требую, — продолжал Чунча, — назначения президентом…
«Сволочь ты, сволочь!..»
— …Бажана, организатора и главы переворота. Бажан — горячий приверженец Защиты. Он нашел и уничтожил Дурака, теперь он оградит нас от пришествия следующего. Слава Бажану! Преображенцы обязаны сдаться на милость победителя. Бажан прощает всех участников путча, проявивших понятное малодушие, и поручает им занять основные узлы Агло, принимать капитуляцию отрядов преображенцев. Я…
Он подробно расписал, что кому надлежит делать.
Очевидно, нервное потрясение было слишком велико, сказались также и бессонные ночи — я спал.
Кто-то тряс меня за плечо. Я открыл глаза: мозаичный зал ярко освещен, рядом стоит Чунча.
— Эй, мой Президент, проснитесь. Извольте принять Агломерацию. Все готово — и милым бантиком завязано. Преображение лопнуло, как мыльный пузырь… Пим погиб, ха-ха, при попытке к бегству. Лучшие — под замком. Ступайте править.
— Но я…
— Э-э, не ломайтесь. Ведь вы же хотели этого.
Я выпростался из кресла — и оттолкнул Чунчу.
— Ты хам, — сказал я, — кто тебе позволил меня лапать! Знай свое место. Где тут править? Я готов.
Чунча в восхищении хмыкнул.
Двери зала распахнулись, и я узрел знакомые мерзкие рожи путчистов.
— Спасибо, ребятушки! — весело приветствовал я их.
Часть пятаяЗавязь
И нет пределов служению себе.
Это непосильное наслаждение… Быть центром, быть источником, тенью для обезумевших от жары и солнцем продрогших, быть беспрекословным владыкой, который в состоянии зажать рот любой крамоле, повелителем, — это единственный способ быть, достойный сильной личности. Место наверху только одно, и тот, кто достиг его, достиг всего. Он и есть преображение, он и есть духовная революция, он — цель развития цивилизации. Он умен не потому, что умен, а потому что он — там; он силен не потому, что у него бицепсы, а потому, что все силы других подчинены ему; он великодушен не потому, что у него добрая душа, а потому, что не всегда же наказывать; он жесток не потому, что изувер, а потому, что надо ведь их и попугать.
Едва я пришел в себя после бравурного финала путча и осознал, что достиг желанного и нет преград глупости моей, я взялся за дело. Следовало привыкнуть к непосильному наслаждению вседозволенностью.
Я начал с авантюрных выступлений перед Агломерацией, которую, словно мяч, перекинули, не вдаваясь в особые разговоры, от одних к другому. Я заверял, что порядок будет восстановлен, что моя цель — возобновить Защиту в новом, очищенном от ее недостатков виде. После успокоившей всех болтовни я занялся неприкосновенными.
Надлежало подмять этих дурней с записными книжками, заставить фиксировать то, что мне хотелось, мою версию истории. Иначе все насмарку. О какой вседозволенности можно говорить, если поблизости вертятся неподкупные стражи истории и отмечают каждый мой глупый поступок, всякую дрянь, которую я произнесу вслух. Предстать перед потомками во всем своем дерьме? Нет уж, увольте!
Но их Старейшина грубо отверг мои косвенные притязания — ладненько, разберемся с ними… позже.
Путчисты, смалодушничавшие во время ультиматума Джеба, не только, что оклемались, но даже стали требовать свою толику мзды. Пришлось временно назначить их на высшие посты.
Однажды, совершая поездку по городам. — где-то речь собирался толкать, случился между мной и Чунчей интересный разговор. Кроме нас в шимане находился только кучер, но он не проболтается ни за что.
— Обратите внимание, Мой Президент, — говорил Чунча, занимающий нынче пост главы оранжевых, — снова возобновили покраску фасадов.
Я скользнул взглядом по шиманам эскорта и лишь затем обратил свой взор к домам — по их фасадам ползали красильные автоматы.
— Чунча, — сказал я, — а не начать ли нам слегка и торцы красить?
— Это дорогое удовольствие…
— Да, но зато оно прибавит нам популярности. Ну, там, какой-нибудь разведенной краской, так для виду, а эффект все же произведет. И еще: надо бы снять Защиту с оружия моих телохранителей.
— Мой Президент, я уже так и распорядился — Защита на все вооружение восстановлена, но вашим телохранителям — полнейшая свобода. Это проверенные агломераты, с их стороны ничего не может быть…
— И еще: путчисты…
— Они наглы и требуют слишком многого…
— Ты угадал… Сейчас мы снаряжаем массу космолетов для упрочения контактов с галактикой, нарушенных Преображением… Потребуется немало руководителей экспедиций… долговременных экспедиций… А возглавлять эти экспедиции — несомненно большая честь.
— Да, Мой Президент, для путчистов это будет высшей наградой.
— Но вот Рогулька…
— Он пригодится на планете, я правильно понимаю?
Путчисты полетели в космос, а Рогулька стал моим личным советником. К сожалению, через неделю он погиб в шиманной катастрофе. Я объявил всепланетный траур. Рогулька был отличным парнем. Из тех Рогулек…
Чунча откопал в городах агломератов с признаками явной отсталости психического развития, чтобы оттенить мои способности. И мы учредили из них совещательный орган при мне, Незыблемом, — Камарилью. Реальной властью был только Чунча, но он был не опасен мне, потому что любил править из тени, загребать жар чужими конечностями. По предложению Рачи, которого я тоже оставил при себе, как способного демагога, мы ввели в Камарилье раздачу постов по росту — кто выше ростом, тот и получает более высокий пост. Каких каблуков они только не придумали, каких лекарств не пили, чтобы прибавить в росте… Словом, мы нашли Камарилье занятие — соревноваться и не влезать в проделки Чунчи.
Защиту я восстановил полностью, и все пошло хуже прежнего — круговая порука, поголовная безответственность. Определяющим элементом, внесенным мной в Защиту, стал осознанный террор. Если прежде лиловые хапали первого попавшегося из благих побуждений найти Дурака, то теперь они волокли любого заподозренного в неверии в мое величие. Судя по интенсивности работы Г/А, ими просто кишело все вокруг.
Приходилось вносить и принципиально новые моменты — например, случаи краж продолжались, потому что производства не справлялись с обеспечением всех предметами первой необходимости. Издал закон, по которому за грабеж наказывали в равной степени и укравшего, и обкраденного. На следующий же день воровство прекратилось.
Никто мне не прекословил. Мое слово — закон.
В подобном угаре протекали недели. Я бродил бесчисленными коридорами Оплота — без цели, глядя на мечущихся по своим делам сотрудников с усталостью и равнодушием. Поначалу, встречаясь со мной, все почтительно жались к стенам. Потом привыкли, и уже никто не отвлекался, когда я медленно плелся от поворота к повороту. Вне стен Оплота я был кумиром для преклонения. По приказу Чунчи скупались все появляющиеся и даже старые афоризмы — и они приписывались мне. Не выходило иных книг, кроме томиков моих речей и собраний моих афоризмов. Добрая половина газетных площадей и не менее трети ласкательного времени были посвящены моей персоне. Рачи состряпал улучшенный вариант моей биографии — теперь ее зубрили наизусть во всех школах. Словом, дело шло своим чередом. Я был лишь объектом прославления. Первые недели я еще тешился тем, что издавал по своей инициативе указы, а потом понял, что все идет и без меня.
В скорбной растерянности бродил я по коридорам. Чунча иногда сердился, запирая меня на несколько попыток в кабинете, и тогда он подписывал бумаги от моего лица. Несколько раз на меня находил кураж, и я пускался проказить, доказывать самому себе, что я — не пешка в чужих руках. Тогда Чунча лишал меня сладкого.
А тем временем белые комнаты Г/А работали бесперебойно.
— Рачи, — говаривал я своему главному демагогу. — Чем отличалась Защита при 999 президентах? Тем, что в нее верили. От первого до последнего агломерата. А когда начали сомневаться, то искренне страдали, переживали, считали себя преступниками — до того уже хотелось верить. При мне этого не будет — хватит этих глупостей с переживаниями. Никаких сомнений — они губят. Но как сделать, чтобы развеялись сомнения? Я чиню такое, что даже идиот подумает: не Дурак ли я? Поэтому сомнения надо искоренять с другого конца. Надо, чтобы все определенно знали, что я — Он. То есть мне следует произносить наглые речи, нагло, без стыда и совести действовать, не прикрываясь высокими словами.
И тогда все станут считать, что я — кретин. И это будет господствующим мнением. А бунт — это вызревание мнения, противоположного господствующему. Пусть у нас существует подпольное, тайное мнение, что я умн