— Не живите так, как жил я… Это дело невыгодное…
Прошло уже немало времени с тех пор, как умерла ее мать, но Лучика все никак не могла утешиться. Пока жила мать, она все еще чувствовала себя молодой, почти девочкой. И когда ей случалось сделать какую-нибудь глупость в отношении хозяйственных дел или обмануть мужа, она боялась матери и пряталась от нее.
Вместе с воркотней матери, с ее глупыми упреками и советами, с ее утомительными вопросами о здоровии девочки, из жизни Лучики ушло что-то прекрасное, что-то принадлежавшее ее молодости.
Мысль о том, что с исчезновением ее матери некого будет больше бояться или стыдиться, огорчила и состарила ее.
Несмотря на то, что смерть эта не была неожиданностью — с тех пор как мать поместили в больницу, врачи говорили, что на исцеление мало надежды, Лучика все-таки не могла свыкнуться с этой мыслью. Свобода, пришедшая со смертью матери, — теперь она в любой момент могла зазывать к себе домой мужчин и даже организовать в отсутствии мужа небольшие кутежки — ее огорчала. Она даже не сумела воспользоваться этой свободой до истечения известного времени.
В день, когда она узнала печальную весть, она сидела в вестибюле, удобно развалившись на сафьяновом кресле, в японском шелковом халатике, полученном в подарок ко дню рождения. Прикосновение мягкого, легкого шелка было так ласково, так приятно, что ей все время казалось, будто она ощущает неумелые ласки подростка.
Она собиралась в гости к подруге, но не хотелось вставать с кресла, идти наверх в свою комнату и переодеваться; расставаться с шелковым халатом было так же трудно, как вырваться из волнующих, ласковых объятий. Раздался телефонный звонок, и Лучика вздрогнула от испуга, как вздрогнула когда-то, когда в дверь ее комнаты, в которой она была с мужчиной, кто-то постучался. Вырвавшись из объятий кресла, она направилась к столику из розового дерева, на котором стоял телефон.
В первую минуту, она было успокоилась, узнав голос доктора, работавшего в больнице, где лежала ее мать. Успокоительный, ласковый голос врача восстановил на минуту нарушенные чары. Когда он приходил к ним в дом, — а приходил он часто, потому что был их домашним врачом, Лучика по целым часам с удовольствием слушала его спокойный, обволакивающий голос, не обращая особого внимания на то, что он говорит.
И на этот раз голос врача был приятным и успокоительным.
— Ваша мать… мы сделали все, что было в наших силах… Искренние соболезнования…
Лучика испугалась и быстро закрыла телефон, как будто, продержи она еще минуту трубку подле уха, она узнала бы еще более печальные вести.
Она вышла в сад, на воздух. Прошла к увитой зеленью беседке посреди сада, у бассейна, специально оформленного по ее вкусу. Это было ее любимое место уединения. Здесь царила приятная прохлада: на дворе стояла невыносимая жара и духота, но в беседке она не чувствовалась, как бы не доходя сюда. Густая, роскошная зелень превращала летний зной в легкие веяния и ласку.
Сюда доносился все же городской шум, гул и грохот автомашин и трамваев. Это мешало, тревожило, и Лучика решила уединиться в комнате на мансарде. Она испытывала потребность покоя и одиночества, потребность думать только о своем горе, упиваться им, чувствовать его во всех уголках своего существа.
Но покоя она не нашла и здесь. Вспомнила, что брат ее Дэнуц еще ничего не знает, и сказала себе, что ее долг предупредить его. С удовольствием подумала, что, хотя они и были бедными, — отец их был скромным служащим государственных монополий, — оба сумели отлично устроиться. Лучике жаловаться не приходилось; но Дэнуц превзошел всех их, у него было самое лучшее положение. Только Мими, младшая сестра, не сумев пристроиться, работала и теперь при швейной мастерской…
— Барыня себя плохо чувствует? — спросила ее горничная, натягивая ей на ноги чулки и разглядывая ее утомленное лицо.
— Умерла мама, — просто ответила Лучика.
Аурика помогла ей спуститься по лестнице. Легко, как бы пролетая над ними, касаясь ковров, устилавших лестницу, Лучика чувствовала себя несколько лучше, начиная, как во сне, понимать, что в этом мире рано или поздно все люди должны умереть. Завидев ее еще издали, шофер бросился ей навстречу, открыл дверцу машины и почтительно посторонился.
Лучика села в машину, испытывая чувство гордости и удовлетворения, подобное тому, когда со славой проходят под триумфальной аркой.
Умиленно оглянувшись на Аурику — горничная так и осталась стоять на лестнице, глядя куда-то вдаль, она решила с будущего месяца повысить ей жалованье. Она знала, что от нее зависит, чтобы Аурика и ее дети жили лучше или хуже. Это несколько утишило ее душевную боль, помогло свыкнуться с действительностью, с той невероятной, нелепой вестью, которую она узнала несколько часов назад.
— Куда мы едем, барыня? — вежливее, чем когда-либо, спросил ее шофер. — А, да, через четверть часа будем там, — уверил он ее, узнав, куда хочет ехать Лучика.
— Не гони… Не едь проспектом, там слишком людно…
— Как вам угодно.
Дом, в котором жил брат Лучики, полученный в приданое от его жены, помещицы, владевшей обширными угодьями в Яломицком и Арджешском уездах, был старым барским особняком. Дэнуц модернизировал его и обставил по своему вкусу. Вместо высокого и мрачного забора, он обнес его невысокой стеной с чугунной решеткой, что придало дому более веселый и как бы более молодой вид. В глубине парка, куда вела тенистая аллея, был оборудован теннисный корт; и усыпающая его ярко-красная гарь вносила в старый парк светлую нотку.
Как и всегда, Лучика и на этот раз отметила, что брат ее устроился лучше ее. Лакей в вишневой ливрее взволновался, увидев ее, несколько раз низко поклонился и пошел сообщить об ее приезде барину. Обширный вестибюль был обставлен в румынском стиле: низкие круглые столики, полочки и вышитые рушники на стенках.
С лукавой, игривой улыбкой на губах, Дэнуц неторопливо спускался по лестнице, сверху донизу покрытой темнокрасным ковром. Он был свеже выбрит, очевидно только что закончил свой туалет. Синий шелковый халат с серебряным позументом на рукавах придавал ему одновременно моложавый и внушительный вид наследного принца.
— Что с тобой, Лучика? — спросил ее Дэнуц с игривой искоркой в глазах.
Не зная, как сообщить ему горестную весть, не находя в себе для этого сил, она только пожала плечами и глубоко вздохнула.
Дэнуц улыбнулся, окутав ее любящим взглядом и как бы стараясь показать ей, что, фактически, к беспокойству нет никакой причины, а если бы и была, то все устроится.
— Садись, — пригласил ее Дэнуц все с тем же покровительственным и благодушным видом.
Они уселись на мягкие кожаные кресла. Сидеть в них было так удобно, так приятно, что несколько минут они даже и не смотрели друг на друга, не обменялись ни словом, всецело предаваясь ощущению неги. Кресла как бы приглашали уйти в себя, думать о себе, смотреть на жизнь более философски.
Лучика, даже не оглядываясь, протянула назад руку с перчатками, зная, что лакей тотчас же заметит ее намерение и возьмет от нее перчатки, не допуская и мысли, что она могла бы хоть на секунду остаться с протянутой рукой.
На столике перед ними стояла бутылка коньяка и другая с шампанским, печение, тарелка с помидорами и другая — с брынзой. Дэнуц закурил турецкую сигарету из тех, что привозил ему приятель из Министерства иностранных дел. Протянул сигарету и сестре. Они были счастливы. Сигарета была отличной, кресла удобные, коньяк — марки «Пять звезд», помидоры крупные и сочные, а сами они — здоровые, крепкие, еще полные сил.
Лучика чуть-чуть охмелела и, как всегда при подобных обстоятельствах, думала, что сделала большую ошибку, не став киноартисткой.
— Что с тобой? — спросил ее Дэнуц. — У тебя удрученный вид…
— Не знаю, что со мной сегодня. Дэнуц, отчего я не стала киноартисткой? — внезапно возмутилась Лучика с таким видом, будто в этом был главным образом виноват ее брат, а не она. — Это дало бы мне огромное моральное удовлетворение…
— Как знать? — отозвался Дэнуц, скептицизм которого повысился после выпитого коньяка. — К чему тебе нравственные удовлетворения? Ты создана не для искусства. Ты слишком здоровая натура.
Пренебрежительное отношение к ее таланту возмутило Лучику, как и уверенный тон брата. Она почувствовала потребность отомстить ему.
— Скончалась мама… — сказала Лучика в восторге при мысли, что теперь-то Дэнуц утратит свое хорошее настроение.
Дэнуц вздохнул, но дал понять, что он, мол, этого ожидал. Неторопливо нагнулся над столиком и налил себе еще стаканчик коньяка. Себе и Лучике. Лакей поспешил ему на помощь, но Дэнуц отстранил его холодным взглядом.
— Скончалась мама… — упавшим голосам повторил он и налил себе еще стаканчик коньяка. Потом разрыдался и упал на грудь Лучике.
Она обнимала его, как ребенка.
— Сердце? — немного придя в себя, спросил Дэнуц.
— Да, сердце. Вот мы и остались без матери.
— Все мы умрем, — вздохнул Дэнуц, все более и более убежденный в том, что в мире все относительно и что ход биологических явлений неизбежен. — Это очень грустно, Лучика, — изменившимся голосом продолжал он минуту спустя. Потом отер слезы большим белым шелковым платком и закурил турецкую сигарету.
— Ты должно быть очень расстроена, — констатировал он, озабоченно всмотревшись в лицо сестры. — Пройди наверх и приляг немного. Я тоже пойду отдохну.
Лучика не торопилась встать. Дэнуц понял ее колебание.
— А, ты думаешь обо всем остальном… Позже… В нашем теперешнем состоянии…
Лучика печально взошла по ступеням лестницы, сверху донизу устланной красным ковром, еще раз оглянулась на вестибюль с его большими кожаными креслами, столиком из розового дерева и веселыми рушниками на стенке.
Ванная, вся в синих изразцах, с огромной ванной и душевой установкой была более современной, чем у нее дома. Лучика долго подгоняла температуру воды: ей это очень нравилось. Потом неторопливо разделась и встала под душ. Душ она любила гораздо больше, чем ванну. Душ стегает тебя, бьет и ласкает; это драматическая борьба, в которой победа склоняется на сторону то одного, то другого, то дает тебе пощечину, бьет тебя, то легко целует и молодит. Купальная простыня, заказанная в Бельгии, — Дэнуц привозил оттуда все свое белье — была белоснежной. Завернувшись в нее, Лучика долго думала о матери, покинувшей ее, оставившей ее одну на свете.