Ефтимие смотрел на него вопросительно, ждал, чтобы он высказал свое мнение. Художник лишь некоторое время спустя осознал, чего хочет Ефтимие: «Он ждет от меня ответа. Что я об этом думаю? Что это беда? Итак, начальник поста ждет от меня ответа…»
У него было странное чувство: будто, если он скажет, что да, так оно и есть, это большая беда, Ефтимие узнает, где спрятался Давид. Поэтому он и не ответил на вопрос.
Жандарм прислонил ружье к стенке и потянулся.
— Не знаю, что со мной такое. Верно, разобьет когда-нибудь паралич…
— Не думаю, — только и ответил художник.
Начальник поста снял тужурку и остался в одной рубахе. Стянул с ног и сапоги: удобнее было в шерстяных чулках. Он отодвинул в сторону стол и стулья и, кряхтя, начал выполнять гимнастические упражнения. Расставив ноги как можно шире, он раскинул в стороны руки, нагнулся и изо всех сил старался достать кончиком пальцев до ног. Но, несмотря на его упорные старания, несмотря на то, что он весь, побагровел от усилий, это ему не удалось.
В непринужденном поведении жандарма здесь, в его доме, художник видел все ошибки, которые совершил за последнее время.
«Он себя здесь чувствует как у себя дома… До чего я дошел! Чтобы жандарм чувствовал себя в моем доме, как в своем собственном… Господи, какая непринужденность!..»
— Думаю, что у меня артериосклероз… От табака и выпивки, не правда ли?
Художник ничего не ответил. Им всецело владела странная мысль: что любой точный ответ на какой бы то ни было вопрос Ефтимие поможет жандарму обнаружить, где скрывается мальчик.
Зарядка утомила Ефтимие. Он надеялся подкрепиться выпивкой.
Художник достал рюмки и поставил их на стол.
— А ну-ка, друг, тащи сюда и нашу водочку, — обратился к нему жандарм с фамильярностью, которая показалась художнику ужасной.
После всякой бомбежки жандарм радовался, что уцелел, видя в этом волю провидения.
— На Друмул-Серий упала бомба… Дома четыре сгорело. Бог и палкой бьет, — смеялся Ефтимие, довольный сказанным, как и тем, что такой образ делал для него даже и бога более доступным.
Художник никак не мог примириться с мыслью, что Ефтимие пришел к нему в гости. Фамильярность жандарма напоминала ему жизнь, которую он вел до тех пор.
Ефтимие опрокинул стаканчик и дружески подмигнул художнику. Это привело художника в ужас; ему было и больно и досадно.
«До чего я дожил… Жандарм подмигивает мне…»
Фамильярный жест привычного гостя, которым Ефтимие отворил калитку, уверенность и легкость, с которой он отодвинул затвор, преследовали художника, как конкретное доказательство нелепой жизни, которую он вел до сих пор. Выводы, к которым он пришел, проанализировав поведение жандарма, были самыми ребячливыми, но это ничуть не умаляло его терзаний, не устраняло горечи.
«Раз уж он знает, как снять цепочку, знает, что задвижка внизу, совсем внизу на калитке, это означает, что у меня уже был, что я ему и прежде отворял дверь. Раз уж начальник поста знает, где задвижка, это означает, что я вел себя, как никчемный человек…»
Ефтимие подозревал, что Давид там, в другой комнате, но не торопился. Он знал, что после того как арестует парня, он поссорится с господином Рэдулеску, и эта перспектива его ничуть не радовала. Он не хотел ссориться с господином Рэдулеску, не хотел портить с ним отношений. Это человек грамотный, знавший больше, чем он, с которым можно было распить рюмочку водки, обменяться словом.
Ефтимие не торопился. В его распоряжении было еще несколько часов. В городе только вечером поинтересуются о том, что он сделал. На посту сидеть не хотелось, а с любовницей он поссорился. Ему хотелось попользоваться еще как можно дольше дружбой художника, чтобы тот разъяснил ему, пока еще не поздно, волновавшие его тайны. Ему хотелось спросить, как объясняется научно тот факт, что голуби, перелетев через моря и страны, возвращаются к родному гнезду, как и почему одна и та же женщина рожает то мальчика, то девочку. Ефтимие ждал от художника разгадки всех тайн бытия. Потеря дружбы художника обречет его остаться навеки в неведении относительно многих тайн.
— Господин Рэдулеску, — начал Ефтимие, передернувшись после крепкой водки. — Я хотел вас что-то спросить. Что происходит с женщиной, когда она вдруг перестает любить человека, которого до тех пор обожала? Что происходит в ее душе, откуда, как вы думаете, эта внезапная перемена? Должно же что-то происходить в ней, должны быть известные факторы…
Художник принял решение не разъяснять больше жандарму тайны существования и поэтому холодно ответил:
— Женщины постоянны…
— Но разве нет и исключений? — подивился Ефтимие.
— Нет, исключений не бывает, — спокойно ответил художник, наливая и себе рюмку.
— Бывает, художник, — возразил с печалью в голосе Ефтимие. — Вот ведь и женщина, без ума любившая меня… мне изменила в любви и не могу взять в толк, почему, по какой причине… — вздохнул жандармский начальник с искренностью, которая художнику показалась прямо-таки чудовищной.
Ефтимие встал со стула и порылся в карманах тужурки. И художник увидел нечто довольно странное: жандарм держал в руках фотографию женщины.
— Вот оно, исключение, — еще раз вздохнул Ефтимие, протягивая художнику портрет красивой, полной женщины лет тридцати.
Художник держал снимок в руках и не мог поверить своим глазам. Это был обычный женский портрет; женщина счастливо улыбалась, довольная своим существованием.
— Вот, смотри… Вот оно доказательство, — снова вздохнул Ефтимие.
Все, что говорил и делал жандарм, казалось теперь художнику лишенным всякого смысла, нелепым.
— Который час? — ленивым голосом спросил Ефтимие.
Художник вздрогнул и внимательно посмотрел на жандарма, желая отдать себе отчет, на самом ли деле он спросил, который час.
Прошло несколько минут. Ефтимие вдруг сделал новое странное признание.
— Кабы ты знал, как мне спать хочется…
Рэдулеску слышал усталый, сиплый от бессонницы и выпивки голос, но ему все не верилось. Слова Ефтимие казались ему настолько странными, что он даже недоуменно пожал плечами. Как это ему могло хотеться спать?
Он увидел затем нечто, еще больше увеличившее его недоумение. Ефтимие обвел всю комнату взглядом и с самым естественным видом спросил:
— Пепельницы у тебя не найдется?
К удивлению художника, Ефтимие снова встал со стула, на минуту остановился и еще раз осмотрел комнату. Потом уверенными шагами направился к шкафу, отыскал пепельницу и с торжествующим видом вернулся на прежнее место.
— Не желаю пачкать твои персидские ковры…
Чудовищные, неестественные картины быстро-быстро сменялись.
Ефтимие принялся застегивать рубашку на все пуговицы, расчесывать волосы на пробор посередине.
— Стакан воды у тебя есть?
Вопрос показался Рэдулеску настолько странным, что он даже и не ответил; видел только с предельной ясностью, как Ефтимие обнаруживает кружку, как сдвигает с ведра деревянную крышку, зачерпывает воды и пьет ее одним духом.
Само уже существование Ефтимие являлось для художника предметом недоумения, а глаза его казались исключительно неестественными. «Глаза у него синие… Какая ужасная путаница…» Ему не удавалось понять, в силу каких причин жандарм жил, размахивал руками, искал пепельницу и имел такие синие глаза.
— Знаешь, у моего сынишки скарлатина, — внезапно объявил начальник поста, переставая расчесывать волосы.
Этого художник уже никак не ожидал. У жандарма есть сын?
— Если бы и у тебя был ребенок, ты бы меня понял… Ты ведь мне как-то сказал: «Очень я жалею, Ефтимие, что нет и у меня сына».
Сказанное Ефтимие ужаснуло художника. «Так вот перед кем я открывал душу». Он понимал теперь, что близко дружил с этим человеком. Так оно и было, раз уж он открыл ему свою самую сокровенную душевную боль. Он ужаснулся при мысли, что многое из того, что он думал, было известно одному Ефтимие, больше никому. Хранимые жандармом, все эти мысли и страдания исказились, стали безобразными.
— Я говорил тебе, что жалею о том, что не имею сына?
— Чтобы он стал таким же великим художником, как и Григореску, — с торжествующим видом уточнил Ефтимие. — Ты хотел, чтобы он был художником.
Умильный тон Ефтимие, напомнившего ему о сказанном, ожесточил художника. Волнение в голосе жандарма мешало его тайне вернуться полностью к нему. Кое-что из этой тайны оставалось еще во власти Ефтимие.
— Это я так просто, к слову сказал… Сам не знаю, что на меня нашло… — пробормотал художник, пытаясь убедить Ефтимие, что все это было простой прихотью. — Мне никогда не хотелось иметь потомство. К тому же, сыновья — народ плохой, быстро родителей забывают. А живопись профессия несерьезная. С нее не прокормишься…
— Это, конечно, так… — безразлично отозвался Ефтимие.
И художник почувствовал к нему признательность за равнодушие, с которым жандарм произнес эти слова. Тайна опять вернулась к нему.
Была у него еще одна тайна, которую он несколько лет тому назад доверил господину Ефтимие. Он и ее хотел заполучить обратно. И художник начал борьбу за безраздельное овладение этой тайной. Добиваясь этой цели, он вел себя с Ефтимие как нельзя лучше: принес еще бутылку водки.
— Пей, друг Ефтимие, — приглашал жандарма художник, которому решение отвоевать свою тайну придавало и хитрости и спокойствия.
Налив ему снова водки, он подсел к жандарму и начал объяснять ему, как в душе женщины любовь перерождается в ненависть или презрение. Они обменялись также рассказами о различных попойках.
— Помнишь тогда, в Дэрэшть, когда мы оба в стельку напились… — пытался напомнить ему художник обстоятельства, при которых он доверил ему тайну, ту самую тайну, которую хотел заполучить теперь обратно.
— То было крестьянское вино, от него голова не болела, — вспоминал Ефтимие.
— Мы тогда оба гуляли утречком по лесу, потягивали винцо из бутылок, а я тебе говорил, как хотел бы умереть, когда пробьет и мой смертный час…