А тот, у которого были мальчик и девочка, как и отец первоклассника, кивнули головой в знак того, что их товарищ не солгал.
ГЛАВА XVIII
Табарча был готов в дорогу. Жена протянула ему узелок.
— За тобой мой двоюродный брат приедет, с телегой…
— Ты с ним говорил?
— Само собой, говорил, — чуть сердито отозвался Табарча. — Я с ним обо всем договорился. Поживешь у него некоторое время. Время теперь летнее, с едой как-нибудь обойдемся.
— Гонишь меня с насиженного места, а я и не знаю, чего ради…
— Узнаешь, — кротко ответил Табарча. — Я тебя там навещу. И расскажу все, что да как. Возьмем табуреточки, сядем у ворот, и я тебе всю ночь напролет буду объяснять, почему послал тебя туда, в деревню.
Он остановился посреди комнаты, спрашивая себя, не забыл ли что взять.
— Ты мне и чистую рубаху дала?
— Разумеется, дала… Ты как думаешь, чего я всю ночь работала?
Табарча не слушал, что говорила ему жена, потому что думал о своем.
— Будет тебя хозяйка спрашивать, куда ты едешь… Смотри, не проговорись…
Это ее огорчило. Она намеревалась поделиться с хозяйкой… — Вот ведь, мадам Вестемяну, какой у меня муж. Срывает меня с места и посылает к двоюродному брату, морочить людям голову…
— Ладно, не скажу, — нехотя согласилась женщина, огорченная тем, что ей отказывают в этом большом удовольствии.
Табарча понял огорчение жены, и его так и передернуло от досады. «Огорчается, что я не позволяю ей трепать языком… Вот, что ее печалит…»
— Я тебе чуть позже подошлю денег… Пока что распутывайся с тем, что у тебя есть…
Когда Табарча отворил дверь дома, женщина разрыдалась. Испуганная, предчувствуя большую опасность или только теперь сознавая всю тоску одиночества, она прижалась к мужу.
К ее удивлению, Табарча оттолкнул ее. Разговор с ней, слезы и печальные слова жены рассердили его не в меру. Он чувствовал, что жена его совершила что-то очень некрасивое. Чего это она расплакалась? Страдает от разлуки? Ну и что если страдает? А я не страдаю? Ее заплаканной физиономии мне не хватало.
А в душе его жило горькое сознание того, что жена не выполнила своего перед ним долга, не дала ему того, в чем он нуждался, а только то, что сама она сочла нужным…
«Она не должна была плакать… — мысленно упрекал ее Табарча. — Должна была улыбаться, чтобы хоть немножко подбодрить меня».
«Она должна была дать мне то, в чем я нуждался… Удивительное дело, что это все за люди… — сердился Табарча. — Когда тебе нужен глоток воды, они тебе от избытка чувств стелят постель, чтобы ты мог улечься, но забывают принести от колодца ведро холодной воды… И вот так, от великой любви, забывают дать тебе глоток холодной воды…»
Женщину смутило холодное отношение мужа. Но эта холодность с его стороны помогла ей понять, что она вела себя не так как надо. Она поняла, что при данных обстоятельствах он нуждался не в ее слезах, а в ее силе и мудрости.
«… Ну и умница же я, нечего сказать… Муж бог весть на какое трудное дело идет, а я тут хнычу, нюни распускаю…»
И чтобы исправить свою ошибку, она решила доказать мужу, что она очень хитрая и сумеет так все обставить, что и комар носа не подточит…
— Я ей скажу, что отправляюсь совсем в другое место… — сказала женщина, стараясь казаться как можно более уверенной в себе. — Скажу, что еду в Редю… Так хорошо будет?
С этой лукавой искоркой в глазах, с ее намерением провести хозяйку, она была теперь куда ближе мужу.
— Да, так будет хорошо… Вот видишь, ты умеешь быть и хитрой! Как только приедет повозка, ты сейчас же уезжай, не пускайся в разговоры… Повозка подъедет к дому с заднего хода, чтобы не поднимать на ноги всю улицу…
— Никто ничего не узнает…
И в этих словах ее было столько нежности и в то же время столько решимости, что Табарча с трудом сдержал слезы.
«Этого еще не хватало, чтобы я теперь прослезился… Не хватало, чтобы она видела меня в слезах… Если бы она в этом нуждалась, я бы чуть-чуть всплакнул. Но к чему плакать, если женщина в этом не нуждается?!»
Зная, что она уже не сумеет выразить овладевшего ею чувства, она теперь вкладывала всю свою любовь в слова ободрения, в меры предосторожности.
— Не беспокойся… Я распутаюсь…
Именно потому, что в глубине души он был даже очень и очень озабочен, дядя Вицу старался казаться как можно более спокойным. Этим утром он беседовал с Фэникой о всякой всячине и, по той же причине, справлялся у Рэдицы, какую песню она любит больше всех. Он знал, что задание, которое ему предстояло выполнить вместе с товарищем Табарчей из котельного цеха, совсем не легкое. Но чувство спокойствия и полной безопасности рождали в его душе не те меры предосторожности, которые советовали ему принять товарищи, а политическая важность задания.
Уверенность Вицу была плодом убеждения, что ему предстоит успешно довести до конца важное задание.
— Раз уж необходимо это сделать, мы должны добиться удачи. Если бы в этом не было нужды, то еще как-нибудь обошлось бы, а так…
Вицу с восхищением вспоминал о том, как известил его об этом задании товарищ Мехединц на заседании ячейки. Он сперва несколько минут подумал, а потом начал: «Послушай, Вицу, о чем речь…»
Несмотря на то, что Табарча не был партийным, организация сочла, что может вполне положиться на него. Когда Вицу объяснил ему, о чем, собственно говоря, речь, человек с самого начала изъявил свое согласие. А когда Вицу объяснил ему, почему надо было сделать то, что им предстояло сделать, Табарча с сосредоточенным видом сказал:
— Ладно, посмотрим, как мы это сделаем.
— Завод будет выведен на несколько дней из строя… фашисты не будут больше получать оружия…
Табарча все время думал о практической стороне дела.
— Мы должны дать максимальное давление… Поблизости не должно быть людей…
— Этим займусь я.
Более близкое знакомство с этим рабочим из котельного цеха принесло Вицу большое удовлетворение. На него сильное впечатление произвела серьезность этого человека, который вечно мучился, стараясь найти наилучшее решение: «Знаешь, Вицу, что я думаю?» Вицу чувствовал, что, в этой заботе Табарчи о практической стороне вещей, фактически, кроется большая способность смотреть на вещи, с политической точки зрения, как и глубокая вера в борьбу коммунистов.
— На сколько дней, ты думаешь, можно вывести завод из строя? — спросил Вицу, зная, что Табарче нравятся такие вопросы.
Как всегда, Табарча ответил не сразу. Нахмурился и стал выкладывать в уме.
— Дня три-четыре, примерно так, я думаю…
«Нравится мне этот человек, — довольно подумал Вицу. — Что правда, то правда: похож на меня…»
Вицу уже не раз замечал, что он похож на многих людей, с которыми был знаком, но это ничуть не затрагивало его самолюбия, напротив, искренне радовало его.
«Это значит, что и я чего-то стою».
В тот день Табарча был как нельзя более спокойным.
— Жена уехала, я ее отправил в деревню, чтобы, не ровен час, с ней чего-нибудь не случилось…
— Ну вот и отлично, — одобрил Вицу, которому понравилась забота Табарчи о его жене.
— После того, как разведем в котле пары, думаю, что хорошо бы пройти задворками, мимо гаража, там патрулей нет, — высказал свое мнение Табарча, который обдумал и этот вопрос.
Вицу оказался вполне прав, доверившись Табарче. Забота этого человека о практической стороне вещей была плодом глубокого понимания борьбы коммунистов. Он ничуть не сомневался в том, что буржуазию нужно ликвидировать, а хотел только знать конкретно, как это будет сделано и какие практические меры необходимо принять с этой целью.
Табарча оглянулся назад, в направлении парового котла и сделал знак Вицу — мол, потарапливайся.
— Примерно через четверть часа взорвется… Приблизительно так, — сказал Табарча, пытаясь как можно более точно определить время.
Они прошли мимо «Фише», пересекли улицу Себастьян и оттуда прошли на пустырь Броскэрией. Дойдя до угла Петре Испиреску, Табарча на минуту остановился, вынул часы и сказал со своим обычным озабоченным видом:
— Теперь бы пора.
В подтверждение его слов через несколько мгновений сильнейший взрыв потряс землю. Стекла в окнах корчмы Молдовяну, перед которой они остановились, разлетелись вдребезги. Осколки долетели и до них, поцарапав им лица.
Табарча вынул носовой платок и методично обтер лицо.
— Мы не потеряли даром времени!..
Дома и улицы в этих краях выглядели теперь, как после землетрясения. От взрыва пострадали и окрестные фабрики — «Фише», шоколадная фабрика, «Короана», где работала и Цуцуляска.
Из Баба-Лики, из Котрочанки, Броскэрии и Друмул-Серий к «Вулкану» побежали женщины — посмотреть, что случилось.
Цуцуляска была дома, так как работала в вечерней смене. Добрица ворвалась к ней.
— Слыхала взрыв? На «Вулкане» беда случилась…
Добрица забыла, что сын соседки работал на этом заводе и с ним могло бы случиться несчастье. Поняв это, она устыдилась своей неосторожности.
— Ромика, ты…
Цуцуляска в испуге слушала ее.
— Беги же! Чего ты ждешь?
Но Цуцуляска не хотела торопиться. «А что если, боже упаси, что-нибудь случилось? К чему торопиться?»
— Беги скорей, чего ты сидишь?
Цуцуляска словно чувствовала, что эта женщина хочет толкнуть ее на какое-то недоброе дело.
— Да не пойду я… Лучше дома посижу…
— Дура ты, — вздохнула Добрица, — только теперь осознав: Цуцуляска вообразила, что с парнишкой случилась беда.
— Ничего с твоим Ромикой не случилось, — уверила она Цуцуляску громким и решительным голосом. Ее убеждение в том, что ничего плохого не случилось, было порождено твердой верой, что в этом мире все должно происходить согласно какой-то логике. Как могло что-нибудь случиться с Ромикой. Ведь он еще подмастерье, даже и не женился, как же с ним может что-нибудь случиться?