— Если я не вернусь через пять минут, — продолжал дядя Вицу, не обращая внимания на слова Тринадцатитысячника, — если я не вернусь через пять минут, потому что во время борьбы может случиться, что меня ранят или еще там что-нибудь… Всего никак не предусмотришь, — сказал он, чувствуя странную потребность говорить лишнее, незначительное. — Ты меня долго не жди, — решительно добавил он, с оттенком озабоченности в голосе, опасаясь как бы Тринадцатитысячник не ждал его слишком долго, боясь за его жизнь. — Я заманю патруль чуть подальше и буду драться с ним здесь, среди дороги. Самое важное отвлечь патруль за пределы его обычного поля действия. Придется стрелять так, чтобы они знали, откуда я стреляю, и направились бы ко мне. Во всяком случае, надо, чтобы они стреляли в меня, а не подумали бы как-нибудь пойти к грузовику.
— Ясно, — согласился Тринадцатитысячник спокойным и почти безразличным голосом. И эта его уверенность, его спокойный и почти безразличный голос были результатом огромного усилия воли; ему хотелось порадовать дядю Вицу.
— Останови машину! — закричал дядя Вицу.
Потом пожал ему руку и исчез в ночи.
Глава XXI
Вицу боялся, как бы патруль не заметил места, где был спрятан грузовик и не начал стрелять в его направлении, вместо того, чтобы пойти на приманку.
Он боялся, что пули попадут в Тринадцатитысячника вместо того, чтобы попасть в него.
Тринадцатитысячник вел грузовик с оружием, и он должен был жить. Конечно, жить должен был и Вицу, но в первую очередь, — Тринадцатитысячник. «Что будет, если в этой стычке умрет он, а я останусь в живых?..» Дальше у него не хватало сил думать, представлять себе все последствия такой трагичной развязки.
Могло случиться, что патруль не заметит его, не угадает с первой же минуты, откуда в него стреляют. И пытаясь нащупать направление, из которого стреляют, он мог наткнуться на грузовик.
Ночь была лунная. Вицу подыскал более открытое место, где листва деревьев была реже и пропускала лунный свет. Патруль, по всей вероятности, заметит его здесь и начнет стрелять в него.
«Место хорошее. Ошибиться трудно. Они непременно заметят, что стреляю в них я».
Все шоссе было залито лунным светом.
«Везет мне, — констатировал Вицу. — Надеюсь, что попадутся солдаты исправные, а не какие-нибудь молокососы».
По направлению к луне по небу неторопливо плыла гряда облаков. Надо было торопиться, чтобы перестрелка началась до того, как они затенят луну.
Вицу расположился так, чтобы лунный свет как можно лучше освещал его, чтобы патруль сейчас же заметил его и начал стрелять. Он начнет постепенно отступать к перелеску на обочине дороги, патруль последует за ним, а в это время Тринадцатитысячник сможет продолжать свой путь к Бухаресту.
Наконец, Вицу обнаружил патруль. Солдаты стояли посреди дороги, повернувшись спиной к нему и сгрудившись: они, очевидно, что-то друг другу рассказывали или закуривали.
«Надеюсь, что на них не нашла слепота».
Он в них теперь стрелять не мог, потому что солдаты не видели его и не могли догадаться, откуда им грозит опасность. Было мало вероятно, что он сможет перестрелять их всех одной очередью. Пытаясь найти нападающего, они могли наткнуться и на грузовик.
Прошло несколько минут. Тринадцатитысячник долго ждать не мог, потому что время шло и он мог опоздать с доставкой грузовика в гараж, что имело бы самые неприятные последствия.
К великой радости Вицу, дозорные повернулись лицом к нему.
Он выпустил несколько пуль в их направлении. Охваченные смятением, солдаты не сразу поняли, откуда в них стреляют.
Вицу инстинктивно спрятался за столб, но через минуту стал проклинать свою осторожность: случилось именно то, чего он больше всего опасался: солдаты шли вперед по дороге, по направлению к грузовику.
Охваченный отчаянием, он вышел из своего укрытия и встретил их посреди залитого светом шоссе. Борьба была невыразимо трудной; с одной стороны, он должен был сам напрашиваться на величайшую опасность, обеспечить врагу самую выгодную позицию, а, с другой стороны, — беречь себя, стараться, чтобы его не убили и не ранили до выполнения взятого им на себя задания. Стреляя, он напряженно думал о том, что надо не только попасть в врага, но и привлечь на себя его внимание.
Одна из пуль попала в цель: один солдат упал. Остальные двое, обнаружив нападающего, не стали заниматься раненым, а бросились бегом по направлению к Вицу, продолжая стрелять.
Вицу только этого и ждал — чтобы патруль отклонился от его обычного маршрута. Он побежал к перелеску подле дороги.
Пуля задела его за плечо, но рана не болела — самый верный признак, что он достиг своей цели.
Он услышал гул грузовика, и это еще больше укрепило в нем убеждение, что цель достигнута. Напряжение ослабло, тело как-то сразу обмякло, его охватила огромная потребность отдыха. Из своего укрытия он видел, как солдаты раздвигали ветви и приближались к нему. Вопреки сознанию близкой опасности, его не покинуло чувство разрядки. В нем по-прежнему жила решимость бороться, отстаивать свою жизнь, но то, что должно было последовать, казалось уже не таким важным. Самое важное уже произошло…
ГЛАВА XXII
Дядя Вицу и Рэдица отсутствовали из дому вот уже два дня, но Фэника не очень беспокоился, он даже в некоторой степени радовался тому, что избавился от их присутствия; слишком уж близко они им занимались. И это ощущение свободы, которое принесли ему эти последние два дня, когда он мог сколько хотел шататься по пустырям, не отдавая никому отчета за свое поведение, совершенно вытеснило всякое беспокойство.
Фэника давно уже мечтал остаться дома совсем один, и теперь наконец мечта эта сбылась.
Примерно в полночь он услышал стук в дверь. Спокойно зажег лампу и слез с кровати. С тех пор как он избавился от тиранической власти веры в бога, страх исчез из его души. Это щемящее чувство страха, которое нередко мешало ему заснуть всю ночь, сменило большое любопытство, желание раскрыть все тайны, способность не бояться больше того, что он открывал. Страх был вытеснен жадной любопытностью голодного волка.
Прежде, когда ему случалось пройти ночью по улице и заметить какую-нибудь человеческую фигуру, он поспешно перебегал на ту сторону; теперь же, напротив, он тотчас же направлялся к такому человеку, желая узнать, кто это в такую позднюю пору шатается по пустырям и улицам.
Он не испугался и теперь, услышав стук в дверь. Было просто любопытно узнать, что это за люди ломятся в дверь в первом часу ночи, как они выглядят, как одеты и, главное, чего они хотят.
— Чего вы так стучите? Погодите, сейчас открою…
Упорство неизвестных сердило Фэнику, сердило тем более, что он в этом упорстве не видел никакого смысла: «Ломятся, как сумасшедшие, словно дверь с петель сорвать хотят…»
«Железно одеты… — отметил Фэника, открыв дверь незнакомцам и осматривая их с головы до ног. — Но рожи, можно сказать, преотвратные…»
Незнакомцев было двое. Это были молодые люди, одетые элегантно, так, как одеваются люди в центре города.
Фэнику они просто-напросто оттолкнули, как нечто ненужное, в их расчеты не входящее. Они перевернули весь дом вверх тормашками, но на Фэнику никакого внимания не обратили.
Мальчик чувствовал себя глубоко обиженным этим явным пренебрежением. Вспомнили о нем лишь много времени спустя.
— Где сестра, пацан?
Фэнике этот вопрос показался довольно вежливым и он даже пожалел, что не может оказать им помощи. С людьми одетыми, как в центре города, Фэнике не хотелось ссориться; он предпочитал разговаривать с ними, как равный.
— Не знаю… Не говорила, куда идет.
В конце концов, Фэника понял, что элегантно одетые молодые люди были полицейские. Он ожидал теперь, что они набросятся на него, изобьют или поволокут на жандармский пост. И был совершенно искренне возмущен, видя, что ночные посетители не делают того, что, по его мнению, обязательно должны были сделать…
«Кой черт? Отчего они не бьют меня до полусмерти? Отчего не ведут на жандармский пост, чтобы продержать хотя бы ночь?»
Фэнике не нравилось, когда власть имущие не применяли своей власти, и полицейские стали ему антипатичными именно потому, что не спешили избить его.
— Чего не говоришь, где сестра? Или и ты — коммунистическое отродье?
Фэника стыдливо потупился, искренне сожалея, что не может быть им полезным.
— Неужели ты и на самом деле не знаешь, где твоя сестра-большевичка? Если скажешь, мы уж о тебе позаботимся…
Фэнике было досадно, что он не может ответить на вопрос этих элегантно одетых мужчин.
Он жалел теперь, что поссорился с Рэдицей… Разве не лучше было оставаться с сестрой в дружеских отношениях? Не ссориться с ней, а пользоваться ее доверием? Тогда и Рэдица говорила бы ему кое-что…
— Ты сущий дурак… — на прощанье сказали ему полицейские, поняв то, что происходило в его душе.
После их ухода Фэника остался крайне удрученным.
Через несколько дней он бежал из дому.
Подвергнув Вицу ряду пыток, в результате которых им не удалось добиться от него каких бы то ни было сведений, гестаповцы передали его румынским властям.
Вызванный на допрос, дядя Вицу с трудом поднялся, несколько раз зевнул и остановил скучающий взгляд на сопровождавшем его конвойном.
Дверь открылась, и навстречу дяде Вицу с распростертыми объятьями направился майор. Он посмотрел на часы и, погрозив арестованному пальцем, улыбнулся:
— Вы опоздали…
— Трудненько меня сыскать было: как сквозь землю провалился, — ответил Вицу и нагнулся, чтобы поправить развязавшийся бинт.
— Да вы, очевидно, не желали нанести мне визит, — насмешливо улыбаясь, продолжал майор.
Вицу удалось поправить перевязку. Он сдвинул ее слегка на сторону, чтобы не спадала на глаза, не скрывала от него майора. Но бинт опять сполз, покрыл глаза и заслонил майора. Перевязка поднималась и опускалась, и поэтому майор то по