Та в свою очередь посмотрела на стручок и согласилась с Добрицей.
— Не беда, уже арбузы вышли…
— Горох был дешевый… И сытный… еще день, другой — и не будет его.
— Арбузы вышли… — еще раз повторила Цуцуляска, чтобы утешить ее.
— Да что мне с арбузов, — пренебрежительно сказала Добрица. — Из арбузов похлебку не сваришь. Горох сам по себе еда, а арбуз только так, на сладкое… Право не знаю, что мы зимой есть будем, если еще война не кончится. Видала, почем лук?
— Я на рынке не была…
— А я была, — испуганно сказала женщина. — Была и видела, сколько запрашивают за пучок лука… Не знаю, что зимой есть будем.
— Мир заключат, — шепотом проговорила Цуцуляска, стыдясь, что сообщает это именно Добрице.
— А правда, что заключат? — каким-то злым голосом спросила Добрица.
— Так люди говорят. Опостылела она всем, война эта…
— А если заключат мир, мужики вернутся с фронта? — спросила Добрица все тем же голосом, полным горечи и злобы.
— Распустят их по домам… — шепотом ответила Цуцуляска, как бы желая сказать Добрице, что это не великое дело.
— А мертвых не распустят, — сказала Добрица и разрыдалась. — Мертвые в земле гниют… Что, разве не так, Цуцуляска?
Соседка призадумалась. Судя по выражению ее лица, можно было подумать, что она сомневается в том, что мертвые гниют в земле. Казалось, она размышляет, задает какие-то вопросы, с кем-то советуется.
Она не могла поверить, что мертвые гниют в земле. Это слишком огорчило бы Добрицу. А Добрица была порядочная женщина, дала ей взаймы мерку кукурузной муки, разрешала брать воду из ее колодца и ничего взамен не просила.
Гудок «Базальта» возвестил о конце утренней смены.
— Мой-то с работы домой не вернется… — констатировала женщина и снова заплакала.
— Не плачь, другие услышат, — сказала Цуцуляска, видя, что как раз тогда проходили по улице мадам Вестемяну и Амброзел. — А не можешь не плакать — иди в дом…
— Муж коаны Мариоары вернется, — озлобленно заметила женщина, как бы не слыша упрека соседки. Казалось, она говорит не с Цуцуляской, а сама с собой. — Вот как прогудит «Базальт» к четырем, он сейчас же и появляется. И портнихин, Ветуцын, возвращается, — продолжала Добрица, досадуя на всех женщин, у которых мужья были живы. — Я его всегда вижу, как он с судками в руках домой идет. Скинет рубаху, а она несет ему воды помыться… Грязный ведь он после работы. И Вестемяну возвращается…
— Ну, чего ты про этого вспомнила? Этот возвращается из налогового управления, — презрительно ответила Цуцуляска, как бы не признавая по этой причине, что господин Вестемяну на самом деле возвращается домой.
— Муж коаны Веты тоже возвращается, хотя она уже и пожилая женщина… Как только прогудит «Базальт» — к четырем, он сейчас же домой… Как это он так быстро приходит? — сердилась Добрица. Все больше и больше ожесточаясь, она мучительно старалась представить себе, что делают все эти мужья, чтобы так быстро вернуться домой. Того и гляди, трамваем едут? Не зайдут пропустить стаканчик, не опаздывают, а прямо домой идут, — продолжала Добрица тем же озлобленным голосом. В этой поспешности, с которой мужчины возвращались домой, она усматривала как бы издевательство над собой, молодой вдовой с грудным ребенком на руках.
Она посмотрела на Цуцуляску и вдруг остолбенела, сделав новое открытие. Казалось, соседка смертельно обидела ее чем-то, в чем она лишь теперь отдавала себе отчет.
— И твой тоже с работы домой возвращается.
Цуцуляска вздрогнула, как от пощечины. Попыталась защититься.
— Да как мой-то возвращается… Какие вензеля ногами выписывает.
Но пренебрежение, с которым Цуцуляска говорила о возвращении мужа домой, не только не умиротворило, а напротив еще больше ожесточило Добрицу.
— Возвращается, — с упором на каждый слог сказала она, давая понять соседке, что все ее попытки скрыть истину обречены на провал. — Возвращается… Ты что думаешь, я слепая, не вижу? Ушей не имею, чтобы слышать? Не вижу, когда он хмельным домой возвращается? Не слышу, как трясет калитку и кричит: «Цуцуляска, а ну, Цуцуляска, отвори, а не то убью… Ах ты, чертова баба, тудыть тебя… Отвори, а не то искалечу…»
— Пьет, как свинья… Пьет и Сонсонел и другие люди, но только у себя дома, вместе с женами, а он в кабаке напивается…
— И пусть себе напивается, — выступила в его защиту Добрица. — Раз он мужчина, так и должен пить… А ты его не черни, потому как он твой законный муж. Мало ли что в семье случается… другие и дерутся и мирятся. Будто мой меня не бивал?! — с тоской и гордостью вспомнила Добрица. — Много я от него побоев приняла, — все так же печально и так же гордо добавила она.
И невольно улыбнулась воспоминаниям.
— Помню, было дело на масленице… Не знаю уж, что я ему такое сказала, что не так сделала или что ему почудилось… Может, щи пересолила… Здорово он тогда меня поколотил. Я тогда, Цуцуляска, вся в синяках была… Дня три в постели провалялась, целую неделю из дому не выходила.
Теперь, по истечении времени, когда уже мужа подле нее не было, Добрица с умилением и гордостью вспоминала о принятых от него побоях.
— Тяжелая у него рука была. Как влепит раз, так на месте и останешься. Помнишь, как он прибил Сонсонела?
— На крестинах-то?
— Здорово наклюкался тогда муженек… Как хватит Сонсонела — так и повалил его в канаву, вверх ногами, а шляпа у него в сторону полетела…
Женщина даже развеселилась, вспоминая, как ее муж побил Сонсонела.
— Сонсонел кричал: «На помощь, Вицу, убивают!.. Жена, неси нож! Нож тащи!..»
— Тащи нож… Это он только так… Не по Сонсонелу поножовщина…
— Нелуцу я от него родила… Когда он на десять дней на побывку приезжал, тогда и понесла, — все тем же печальным голосом, в котором слышались нотки гордости, проговорила женщина.
Цуцуляска открыла лицо девочки, полюбовалась, потом снова прикрыла ее и поплевала от сглазу.
— Красотка…
Цуцуляска в сглаз и колдовство больше не верила, как прежде, а поплевала она на Нелуцу только так, чтобы не рассердить Добрицу, которая в дурной глаз верила. Но, делая это в шутку, Добрицы ради, повторяя суеверный жест, который прежде сама она делала с таким убеждением, Цуцуляска испытывала тайную радость.
— Трудно без мужа, ох, как трудно, Цуцуляска! — говорила Добрица, пытаясь преодолеть душевную боль и объяснить соседке, почему она так злобится на мужних жен. — Дом такой пустой… ей-богу… Не пахнет больше ни махоркой, ни водочным перегаром, сподников некому стирать, не с кем выйти погулять. Вот и выношу я табуретку к воротам и сижу одна-одинешенька… Днем еще куда ни шло, то одно сделаешь, то другое, то вот с тобой побеседую и забываюсь… А как настанет ночь, — с ужасом продолжала она, думая, что и сегодня, после захода солнца, опять настанет ночь, — трудно тогда, ой, как трудно!.. Тяжело ночью одной в постели… Все-то ты крутишься, все с боку на бок переворачиваешься… Иной раз заплачет Нелуца, встану, дам ей грудь и опять забываю о своем горе… Но Нелуца девочка спокойная, ночью редко плачет, все больше молчит… Откуда ей-то знать! Она махонькая…
— Ночью труднее, чем днем, — согласилась Цуцуляска.
— Днем-то, конечно… День это день, — свысока заметила Добрица.
Но Цуцуляска должна была идти на работу и не могла больше ждать удобного случая, чтобы сказать соседке то, что хотела ей поведать.
— Добрица, слышь, Добрица… А ты знаешь, чего арестовали дядю Вицу?
Добрица прикрыла рот рукой.
— Молчи ты… Басурман он был, безбожник… Я его никогда в церкви не видала… Хоть бы в день пасхи пошел анафоры взять…
— Не очень-то он был богомольный…
— Не был… И впрямь не был… Мой тоже не очень-то в церковь ходил, но на пасху шел на заутреню взять анафору. На страстной скоромного ни-ни в рот не брал и не пил.
— А чего же его убили? Это ты знаешь? — сурово спросила ее Цуцуляска.
— Соседи говорят, что он большевиком был. В бога не веровал. Отец Думитру сказал мне, что дядя Вицу продался сатане…
— А за что его расстреляли, знаешь? — повышая голос, переспросила Цуцуляска.
— Не знаю и знать не хочу… Чего ты мне голову морочишь?
— За тебя он умер, дура ты этакая, за тебя, — не вытерпела Цуцуляска. — Чтобы не было больше войны, чтобы в стране мир был, чтобы тебе было во что одеваться.
— Да что ты? Как же за такое умереть можно? — взволнованно и удивленно спросила Добрица.
— Помри мой Ромика, — горячилась все больше Цуцуляска, — сгори мой дом, если дядя Вицу не ради этого умер. Пусть у меня в доме все переболеют…
— Молчи ты, еще беду накличешь, — рассердилась Добрица. — Заткнись, черт тебя побери…
Цуцуляска разрыдалась.
— Я его в последний раз видела, когда он на работу шел. Беседовала с ним… «Ничего, — говорил он, — не горюй, Цуцуляска, все устроится и будет хорошо… Войны больше не будет, хозяев тоже. Слушай, что я тебе говорю, я ведь человек пожилой…» А потом пошел… Торопился он… И чего он только в тот день так торопился?
— Не в добрый час…
— «Не хочу больше видеть, как Добрица мается…»
— Не может быть… Какое ему было дело до меня? — запротестовала женщина.
— Он это так, к примеру, сказал.
— Отчего как раз про меня? — защищалась женщина, обижаясь, что об ее бедности прознал весь свет. — А Ветуца, швея, разве на перинах нежится? Коане Мариоаре я на днях мерку кукурузной муки одолжила… Дай, говорит, взаймы, коана Добрица, нечего ребенку есть, кричит…
— Вот заключат мир, Добрица, и все переменится.
— Хоть бы переменилось…
— Надо сперва, чтобы мир установился… А немец еще тут… Вот ведь и у нас, в Котрочанке, немцев полно, и не хотят нас оставить в покое, — пыталась выразить Цуцуляска то, что давно хотела выразить, но не умела. — Поговаривают о перемирии, а немцы не хотят…
— Захотят они, как их прижмут…
— При нужде будем в немцев стрелять, — вымолвила Цуцуляска, хотя не вполне могла себе представить, как это она будет держать в руках ружье и стрелять в людей.