Она строго посмотрела на меня, и я ответил:
— Это взрыв звезды.
— Взрыв звезды?
— Да, или…
Я стал думать изо всех сил. Боялся ошибиться. Ведь тогда все пропало бы.
— Новая — это… когда звезда начинает светиться в тысячу раз сильнее прежнего. Но это продолжается недолго. На самом деле это означает, что она умирает.
Сара молчит, значит, я не ошибся.
— А сверхновая — это… это… двойная система.
— Бинарная.
— Ммм… или две звезды. Одна из них больше другой, поэтому она быстрее становится красным гигантом. Потом большая звезда начинает отдавать часть себя маленькой, и тогда маленькая становится большой, а большая маленькой. Маленькая становится красным гигантом и начинает уменьшаться, отдавая себя той, что сначала была больше нее. Под конец выделяется так много углерода и водорода, что они обе взрываются с огромной силой и светят в четыреста миллионов раз сильнее, чем Солнце.
Я продолжал:
— Сверхновая другого вида просто умирает. Сначала…
— Ну хватит!
Она успела выпить пакет сока. Мы поднялись с поребрика и опять пошли вниз по Мар-кусгатен. Сара без умолку болтала:
— Представь себе звезду такую большую, что она не может взорваться, как сверхновая. Знаешь, когда она теряет силу, то постепенно уменьшается, съеживается, становится все меньше и меньше, плотнее и плотнее. И тогда она начинает вращаться все быстрее и быстрее, так ведь? И однажды она достигает скорости света, и тогда от нее уже не исходит свет, потому что быстрее света нет ничего в мироздании.
— А что с ней происходит потом, Сара?
— Я рассказывала тебе об этом уже сто раз.
— Ну расскажи еще, ладно?
Всегда одно и то же, я всегда должен уговаривать ее.
— Звезда создает вокруг себя запретную зону, понимаешь? Ничто, абсолютно ничто не может покинуть это пространство. Это просто нереально.
Я смотрел на ее темные глаза.
— Звезда образовала черную дыру.
Мы постояли на месте.
— Но мы не можем видеть черные дыры. Мы только замечаем, что они существуют.
— Замечаем?
— Да, потому что они влияют на окружающие вещи. Понимаешь, если что-то перейдет границу черной дыры, оно никогда не вернется назад, а останется в черной дыре навсегда.
— А что там происходит?
— Этого никто не знает. Потому что внутри дыры законы природы не действуют.
Мы вернулись во двор дома, где жили. На лестнице она остановилась, вытянула шею, опустив худенькие плечи, и сказала, словно утешая меня:
— Но знаешь, Симон, кое-кто думает, что вещи, исчезающие в черной дыре, могут вынырнуть в белую дыру где-нибудь в другом месте галактики. Разве это не удивительно?
Я кивнул и улыбнулся, мне захотелось прижать ее к себе, хотя мы были только друзьями. Тут мать позвала ее резким голосом из подвального этажа, и Сара помчалась вниз и ни разу не оглянулась.
Вечером я думал о вещах, которые плавают в черной дыре, и о том, как они выныривают в белую дыру где-то во Вселенной.
— О чем, по-твоему, Сара думает вечером?
— Наверное, о Вселенной.
— А может, о Себастиане.
— С какой стати ей думать об этом прохвосте?
— Может, она думает о нем, потому что он сел к ней на кровать.
— У него своя комната. Он спит там вместе с ее матерью.
— Может, ему одиноко. Может, ее мать работает вечером.
— Сара не станет думать о нем, даже если он сядет к ней на кровать.
— Но если он начнет приставать к ней, то ей придется думать о нем.
— Почему этот мешок с дерьмом будет приставать к ней?
— Потому что у нее такая красивая кожа. На коленях и на животе.
— Сам ты тоже мешок с дерьмом.
— Я просто говорю: «может быть».
— Может быть.
— Может быть.
Он отталкивается от стены и лежит неподвижно.
Он пытается не думать. Он не хочет больше рассказывать. В этом нет никакого толку.
Cape.
Вчера и сегодня я долго думал. Мысли мои были унылые. Я думал, что, возможно, никогда не найду того, кого ищу; никогда не выберусь отсюда и не увижу тебя, маму и Одер.
Мысли у меня были печальные, но, к счастью, я не вспоминал о полицейском, о том, что произошло тогда в Одере, и о том, что случилось с тобой, когда мы от него убегали.
Я встал из-за письменного стола и подошел к плакату с Памелой, стоял и размышлял, что должен придумать, как остановить эти мысли. Я ударился головой о стену — три раза, четыре, но ничего не изменилось. Тут я понял: чтобы заставить старые мысли исчезнуть, надо думать о чем-нибудь новом.
Я стоял неподвижно, прижав лоб к ногам Памелы. Я почувствовал легкий запах песка. В коридоре послышались голоса двух учителей. Они говорили о том, что нужно натереть пол в их квартире. Мне хотелось забыть свое прежнее имя. Тот, кем я был, должен замереть, а потом исчезнуть.
Я решил это стоя, прижимаясь к стене.
Я возьму другое имя. Не хочу быть Симоном.
Амалие научила меня работать на компьютере. Я играю с разными программами. Теперь я уже довольно много знаю о П., о знаменитых телестудиях, о фотографах и фотографиях, которые они делают и продают по всему миру. В одной программе я видел фасад Визуального министерства, посмотрел на все отделы и узнал, как работают чиновники и редакторы. В другой программе я увидел фасад полицейского управления. Прежде чем войти в здание, я должен был закрыть глаза. Там много отделов. Целый отдел занимается преследованием за неразрешенную порнографию. Я прошел по коридорам, прочитал имена на табличках, посмотрел на фотографии, послушал интервью с начальниками и шпиками. Они говорили очень спокойно — похоже, у них нет никаких проблем.
Я не нашел его.
Каждый раз, когда включаю компьютер, я вижу лицо Марии. Кожа у нее светлая, мочки ушей длинные.
— Добро пожаловать в Телеполис.
Мария улыбается. Телеполисом она называет компьютерный мир.
— Телеполис справедлив, чист и современен, — шепчет Мария. — Ты готов? — спрашивает она.
Я пристально вглядываюсь в ее лицо. Под конец я вижу только красивый рот, шевелящиеся губы. Слушать ее голос приятно.
В Телеполисе люди могут беседовать, спорить и любить, не вставая со стула, говорят губы Марии.
Чуть погодя я перестаю слушать ее болтовню. Она уговаривает меня надеть шлем и перчатки, но я не подчиняюсь. Она повторяет одно и то же много раз. Я отворачиваюсь.
В Телеполисе рекламируют красные будки. На каждой будке стоит номер. Ты можешь выбирать по своему вкусу, получить любое удовольствие. Стоит тебе напялить на себя специальную одежду, надеть шлем, и ты будешь счастлив. Глен объяснил мне, что там происходит. Он говорит, что эти развлечения очень дорогие, побывав в таких будках, можно запросто обеднеть. Я перевожу взгляд с экрана на Амалие. Она сидит посреди классной комнаты. С ее наушников, извиваясь, свисают провода. Они падают ей на живот. Амалие молодая, у нее большие уши. Мальчишки шепчутся. Они смотрят на ее задницу.
— Настоящее стойло для жеребца, — шепчет Глен, когда она плавно проходит между рядами парт мимо нас.
Каждый раз, заметив, что кто-нибудь из учеников разговаривает, она ставит черточку в классном журнале. Если получишь три черточки, тебя потащат в подвал и сунут твою голову в ящик с картинками. Никто из нас не любит сидеть в подвале, сунув голову в эту машину. Это не больно, но потом не можешь думать ни о чем, кроме этих картинок. Амалие хочет, чтобы нам нравились картинки, но не хочет, чтобы мы говорили про порнуху и щупали девчонок.
— Смотри, но не трогай, — говорит она.
И я вспоминаю тетю Элену и ее поговорки.
Амалие учит нас, как обращаться с компьютерами. Пальцы у нее мягкие. Если мы чего-нибудь не понимаем, она нам объясняет. А я многого не понимаю, ведь раньше у меня не было компьютера. Амалие часто подходит ко мне. Глен говорит, что я либо тупой, либо похотливый козел. Я не отвечаю и даже не смотрю в его сторону, но уши у меня начинают гореть. Амалие почти все время сидит за своим компьютером. Говорит полушепотом. Она дала мне ушные пробки и показала новую программу. Она помогает мне учить новый язык. Вечером я лежу на кровати и повторяю слова. Амалие приглашает меня играть по вечерам в баскетбол вместе со всеми, но мне больше хочется рисовать или учить язык.
Сегодня я листал телефонный каталог Телеполиса и нашел имя, которое мне понравилось. На большой переменке я подошел к Амалие и еще одной учительнице и сказал, что я нашел имя. Они с удивлением уставились на меня, вытаращив глаза:
— Имя?
— Да, имя.
— Я хочу, чтобы вы звали меня Тобиасом, — сказал я и вышел из комнаты.
Мне нравится, как звучит мое новое имя. Ведь это первое имя, которое я для себя выбрал. Мне кажется, оно звучит как-то таинственно. Тобиас. Тоооообииииаааас. Как завывание привидения. И это здорово.
Я стал рисовать свой портрет слабыми карандашными штрихами. Мне показалось, что он получился похожим. Я подержал листок с портретом против света. Глаза на портрете светились. Я подписал рисунок: «Тобиас». Затем показал портрет Амалие.
— Молодец, Тобиас, — сказала она и посмотрела на меня.
Что означал ее взгляд — я не понял.
Теперь они никогда не узнают, как меня зовут на самом деле.
Я не очень-то часто играю с другими учениками. Двое мальчишек, Йон и Кристер, бросают в меня снежки. Когда мне неохота играть, я иду в свою комнату. Амалие стучит в дверь, но я не отворяю. Она знает, что я учу новый язык, и оставляет меня в покое. Я сижу в комнате и учусь рассказывать истории. Мне придется рассказать им что-нибудь, если они станут спрашивать, что я делал до того, как попал в П. Но я сумею наврать.
— Ты готов?
Однажды вечером я сделал то, о чем просила Мария. Когда она велела надеть шлем, очки и перчатки, я послушался, несмотря на то что не хотел это делать. Я должен рассказать тебе обо всем, Сара. Она лежала на кровати. Казалось, будто я нахожусь в одной комнате с ней. Я уставился на цветы, стоящие рядом с кроватью. Я дотронулся до ее ноги, она была теплая.