– Все очень просто: ты наденешь шелк и сделаешь, как тебе велено!
На это дочь с матерью дружно вскрикнули. Стелла залилась слезами, миссис Роуз, взволнованно дыша, скрылась в своей комнате и вскоре вернулась с бледно-зеленым шерстяным платьем и приложила его к дочери.
– Отто, Отто, разве это не подойдет? – патетически восклицала она, и слезы медленно струились по ее прекрасному лицу.
Мистер Роуз критически оглядел обеих, оценивая подобающую степень мольбы с одной стороны и угрюмое молчание с другой. Подойдет, уронил он наконец. Как ему все это надоело! Ему вообще неинтересно, что там дочь собирается надеть – уже достаточно взрослая, чтобы по своей воле делать из себя пугало, если заблагорассудится! Ему до этого нет никакого дела! С чего вообще они подняли такой шум? Он страдальчески улыбнулся с видом усталого мученика и закрыл дверь, оставив женщин наедине с зеленым платьем. Миссис Роуз снова вздохнула и бодро прошла по коридору к себе, как будто ничего не случилось.
– Слушай, а мне-то что надеть? – опасливо спросила Луиза у подруги.
– А, что хочешь! Тут они возражать не станут.
В это верилось с трудом, однако у нее с собой почти ничего не было, и поскольку лучшее платье она приберегла для театра, оставался лишь твидовый сарафан с кремовой блузкой, которую тетя Рейч подарила ей на Рождество.
При мысли о Рождестве ей стало не по себе, даже взгрустнулось. Праздники провели, как и всегда, в Большом доме, и хотя все старались делать непринужденный вид, привычной атмосферы достичь не удавалось, хоть и нельзя было точно определить, что именно шло не так. Все получили свои носки с подарками, правда, без мандаринов, и Лидия расплакалась – решила, что про нее забыли. Ни мандаринов, ни апельсинов, ни даже лимонов – как следствие, на второй день пришлось обойтись без традиционных лимонных тарталеток. Все это, конечно, мелочи, но в сумме… В доме стало холоднее, начались перебои с горячей водой, поскольку плита поглощала очень много угля, и бабушка заменила все лампочки на тусклые, чтобы поберечь электричество. Пегги с Бертой, горничные, вступили в Женские вспомогательные силы ВВС, а Билли ушел работать на завод. Сад теперь выглядел по-другому: в цветочных клумбах Макалпайн выращивал овощи. Он кряхтел помаленьку, вечно в плохом настроении, поскольку ревматизм разыгрался еще пуще. Бабушка пыталась найти ему помощницу, но первая же ушла через неделю – тот молча ее игнорировал и постоянно жаловался за ее спиной. Из лошадей остались только две старые, так что конюх Рен теперь помогал по хозяйству, рубил дрова, красил крышу парника. Он все еще носил блестящие кожаные гетры и твидовую фуражку орехового цвета, что, по мнению Полли, так не шло его свекольной физиономии, но как-то сник и часто разговаривал сам с собой жалобным тоном. Дотти повысили до горничной, и миссис Криппс пришлось брать на кухню молодую девчонку, толку от которой, по ее словам, ни на грош. Бриг, кажется, еще больше ослеп и теперь заставлял тетю Рейч три раза в неделю возить его в Лондон, в контору. Та шутила, что работает «очень личным секретарем». Тетя Зоуи ждала ребенка, ее вечно тошнило, и она лежала на диване с зеленым лицом. Тетя Сибил – наконец-то она похудела – все время раздражалась, особенно на Полли. Та, в свою очередь, говорила, что она совершенно избаловала Уиллса и вымотала дядю Хью постоянными тревогами о нем. А мать! Иногда Луизе казалось, что Вилли ее по-настоящему ненавидит: не желает слушать ни о школе, ни о подруге, критикует внешность и одежду, которую дочь купила на свое содержание (сорок фунтов в год на всё, повторяла мать жестким тоном). Она не одобряла того, что Луиза отращивает волосы – а как же быть актрисе, вдруг понадобится играть пожилую даму с пучком. Жаловалась, что дочь не делает ничего полезного, пыталась отправить ее в постель в совершенно несуразное время и обсуждала ее с другими людьми – прямо при ней! – словно мелкую преступницу или идиотку: заявляла во всеуслышание, что Луиза не выполняет обещаний, совершенно поглощена собой, ужасно неуклюжа – трудно представить, что она будет делать на сцене! Последнее ранило больше всего. Кульминацией стала сцена на второй день праздников, когда Луиза нечаянно разбила любимый бабушкин чайник: кипяток из горлышка выплеснулся ей на руку, и она уронила чайник на пол. Держа обожженную руку, она в ужасе уставилась на пол, залитый чаем, – повсюду валялись чайные листья и осколки фарфора. Прежде чем кто-то успел что-либо сказать или сделать, ее мать прокомментировала саркастичным тоном, неудачно имитируя свою подругу Гермиону Небворт:
– Право, Луиза, откуда только у тебя руки растут!
К чаю позвали гостей. Луиза вспыхнула и выбежала из комнаты в слезах, на ходу опрокинув книгу со столика.
На лестничной площадке ее догнал ледяной голос матери.
– Куда это ты собралась? Пойди на кухню, возьми веник с совком и убери за собой!
Луиза вернулась, подобрала с пола осколки, смела чайные листья и вытерла лужу, пока ее мать упражнялась в остротах на тему неуклюжей дочери.
– Единственная ученица в школе домоводства, которую оставили на три семестра, потому что за первые два она перебила всю посуду!
В комнате повисло чувство общей неловкости, никто не знал, что сказать. Отнеся веник и прочее на кухню, Луиза отправилась на поиски бабушки, чтобы извиниться за разбитый чайник, но той нигде не было. На глаза попалась лишь тетя Рейч, которая пришивала ярлычки к одежде Невилла.
– Не знаю, ягодка, не видела. А что случилось? Вид у тебя неважный.
Луиза не выдержала и разрыдалась. Тетя Рейч встала, закрыла дверь и усадила ее на диван.
– Расскажи все своей старой тетушке, – попросила она, и Луиза облегчила душу.
– Она меня ненавидит! Прямо по-настоящему ненавидит! Опозорила перед гостями! Обращается со мной как с десятилетним ребенком, от этого еще хуже!
Помолчав, она добавила:
– Даже слова доброго не скажет!
Тетя Рейч сочувственно сжала ей руку; к несчастью, это оказалась больная рука. Взглянув на нее, тетя Рейч достала аптечку, разожгла спиртовку, на которой бабушка готовила чай, растопила парафин и обработала ожог. Сперва было ужасно больно, потом стало легче.
Покончив с перевязкой, тетя Рейч сказала:
– Солнышко, все не так! Ты пойми, у нее сейчас очень тяжелый период, ведь папы рядом нет. В разлуке женщинам тяжелее: они остаются дома и часто не знают, что там с мужьями происходит. Попытайся понять… Когда люди взрослеют, как ты, то начинают понемногу осознавать, что родители – не просто мама с папой, но живые люди со своими проблемами. Впрочем, думаю, ты это уже и сама заметила.
Хотя Луиза ничего такого не замечала, она кивнула тогда со знающим видом. И сейчас, застегивая кремовую блузку, которую ей сшила тетя Рейч, она подумала, что маме действительно должно быть тяжело: ее собственная мать практически сошла с ума, приходится жить на Лэнсдаун-роуд в одиночку – отец организовывает оборону аэродрома в Хендоне. Он провел с ними лишь два дня на Рождество. С другой стороны, дядю Руперта на флоте вообще не отпускали.
Концерт ей очень понравился; пожалуй, лучший из всех, которые она посещала: отчасти из-за того, что она знала пианиста (все-таки они обедали вместе), отчасти потому, что в зале было полно родителей, друзей и родственников выступавших, и в воздухе витала особая атмосфера волнения.
Сперва сыграли увертюру, затем рояль передвинули в нужную позицию, и дирижер вернулся с Питером, почти утонувшим во фраке. В программе значится третий концерт Рахманинова с удивительно долгой и необычной прелюдией. Едва начав играть, Питер преобразился: появилась мощь, энергия, блестящая техника. Он целиком погрузился в музыку и даже внушал некоторое благоговение.
На следующий день отправились за покупками.
– Ты видишь в своих родителях обычных людей? – спросила Луиза.
– Иногда, в обществе. Дома не особенно – наверное, потому, что им очень нравится быть родителями. Они вообще не видят, что я взрослею!
– Но разве ты не замечаешь, как они себя ведут друг с другом?
– Да, но их отношения заключаются в том, чтобы играть маму и папу – этим они и занимаются всю дорогу.
– Грустная перспектива, когда вы с Питером окончательно повзрослеете.
– А, для них никакой разницы не будет. Даже тетя Анна сейчас полностью сосредоточена на роли тети.
– Она всегда жила с вами?
– Нет, что ты! Она приехала на лето. Муж по какой-то причине не смог поехать с ней (дядя Луи – адвокат в Мюнхене), а потом она получила телеграмму «Не возвращайся». А когда она все равно собралась ехать, он позвонил папе, и папа сказал, что она должна подчиниться.
– Так она здесь с прошлого лета?
– С позапрошлого. Ей, конечно, тяжело: ее дочь в том году вышла замуж и вот недавно родила, и тетя Анна даже не видела ребенка.
– Но почему?
– Папа знает почему, но не говорит. Он пытался зазвать дядю Луи сюда, но пока безуспешно. У нее нет денег, поэтому она для нас готовит. К тому же ей есть чем заняться, как говорит папа, и это хорошо.
– Похоже, он не очень-то стремится приехать. Твой дядя, я имею в виду.
Стелла начала было отрицать, но закусила губу и затихла.
– Не хочешь об этом говорить?
– Надо же, как ты догадалась!
– Ладно, пожалуйста.
Сарказм Стеллы ей пришелся не по душе.
Разговор происходил в автобусе по пути к Слоун-сквер. Луиза почувствовала, что вся поездка будет испорчена, если они не помирятся. Едва она подумала об этом, как Стелла положила ей руку на колено.
– Прости, я не хотела. У него там старенькие родители и сестра, которая за ними приглядывает, понимаешь? Так что мы собираемся покупать?
И разговор повернулся к давно обсуждаемой теме. Каждая могла позволить себе лишь один приличный предмет одежды. В школе они весь семестр измеряли друг друга у двери: Стелла перестала расти, а Луиза еще нет.
– Можно купить юбку, если у нее будет приличная кайма.