Кристофер оказался неожиданно приятным дополнением к ее жизни. Каждое утро он работал на огороде – бабушка одобрительно отзывалась о нем как о прирожденном садовнике. После обеда они ходили гулять. Сначала разговаривал не особенно много, а то и вообще молчали, разве что он обращал ее внимание на всякие интересные детали: след кролика, гнездо, куда кукушка подбросила яйцо весной, гусениц на тополях, которые Бриг посадил в год коронации. Однако мало-помалу, скупо отвечая на вопросы, он оттаивал и принимался что-нибудь рассказывать. Показал ей блокнот с мастерски выполненными карандашными набросками. У него даже птичья лапа или ветка папоротника выходили необычно. Как только в поле зрения попадалось что-то интересное, он садился и зарисовывал. Полли долго не решалась признаться, что тоже рисует – ее рисунки выходили гораздо хуже, – но в конце концов не выдержала и показала ему один из своих лучших набросков, и он отозвался весьма одобрительно.
– Только не бросай, – велел он. – Пусть это будет не развлечение, не обязанность, а привычное занятие.
Единственное, что осложняло новую дружбу, – это Клэри. Она совсем не хотела гулять: часами сидела на яблоне, читая книжки не по возрасту, вроде «Черного красавчика», и плакала, не переставая. После того ужасного вечера, когда стало известно о дяде Руперте, Клэри проплакала и проговорила всю ночь, а потом как отрезало. Теперь она молча караулила почтальона и первой просматривала все письма, а каждый раз, когда звонил телефон, замирала – даже, кажется, затаивала дыхание, однако новостей так и не было, хотя прошло уже полтора месяца. Непонятно, что с ней делать, о чем говорить… В то же время Клэри дико ревновала к Кристоферу, высмеивала их дружбу или дулась, когда Полли возвращалась с этюдов. Если Полли приглашала ее с ними, та лишь фыркала. Если предлагала заняться чем-нибудь вдвоем – получала в ответ: «скучнее и придумать нельзя» или «у Кристофера выйдет куда лучше». На уроках вела себя отвратительно: бедная мисс Миллимент долго терпела неряшливую домашнюю работу или даже ее отсутствие. Как-то раз Клэри заявила, что перестала писать в дневник, поскольку это глупо и бессмысленно, и мисс Миллимент, которая никогда не теряла самообладания, с трудом сдержалась. Она обращалась с Клэри все мягче и мягче, что лишь раздражало девочку еще больше, пока однажды не выдержала и не повысила голос: как она смеет так разговаривать?! Повисла ужасная пауза. Полли видела, что мисс Миллимент всерьез рассердилась – маленькие серые глазки сердито сверкали за толстыми стеклами очков. Наконец Клэри нарушила молчание: «А какая разница? Жаловаться-то на меня некому! Всем все равно». Она встала и вышла из комнаты, а у мисс Миллимент на глаза навернулись слезы. Единственным человеком, с которым она вела себя прилично, была Зоуи: Клэри помогала ей ухаживать за малышкой, купать, пеленать, восхищалась ее улыбками и с бесконечным терпением бегала на посылках. Ребенок – девочку назвали Джульеттой – словно бы держал их обеих на плаву, говорили они только о ней. А когда Невилл приехал на каникулы и у него обострилась астма, Клэри сидела с ним по ночам, читала ему рассказы о Шерлоке Холмсе и заставляла снова чистить зубы, если он ел печенье в постели. Обо всем этом Полли знала, поскольку часто искала ее, чтобы убедиться, все ли с ней в порядке. Лишь в такие моменты Клэри была похожа на прежнюю себя.
Вот и теперь она отправилась на поиски, чтобы рассказать о пленных. Клэри, как всегда, сидела на яблоне и читала толстую книжку Луизы Олкотт.
– Бет только что умерла! – сообщила она. – Захвати наверх лист щавеля, ладно? У меня весь платок мокрый насквозь.
Полли отыскала листок получше и забралась по веревке на свое место напротив Клэри, чуть повыше.
– Ужасно, что они тогда не знали про туберкулез, – сказала Клэри, вытирая щеку тыльной стороной ладони. – Наверное, тысячи людей умерли от этого…
– Ты видела бомбардировщик?
– Где?
– Тот, что чуть на нас не свалился.
– А, этот! Ну, слышала какой-то шум. Я не думала, что он свалится на нас.
– А вот чуть не упал! Кристофер сказал, что он пытался уклониться, дотянул до поля мистера Йорка.
После короткой паузы Полли спросила:
– Тебе неинтересно, что было дальше?
Клэри придержала страницу пальцами, отмечая место, где читала, и подняла голову.
– Ну, и чего?
– Самолет упал и взорвался – трое человек успели выбраться. Тут из ниоткуда появился мистер Йорк с рабочими, но к ним подошел Кристофер, отобрал у летчиков оружие и взял их в плен. Меня послал звонить полковнику Форбсу, а сам отвел их в церковь! Он все так здорово сделал!
– Забавно… Пацифист играет в солдатиков.
– Ты что, он же спас им жизнь!
– Ну и чего ты так разволновалась? Это же немцы. Мне вообще все равно, живы они или нет.
– Как ты можешь!
Полли была так шокирована, что даже испугалась, однако Клэри с лицом, припухшим от слез и заляпанным кусочками лишайника, наградила ее вызывающим взглядом.
– Они ведь живые люди! – воскликнула Полли.
– Я их так не воспринимаю. Они не люди, а просто огромная безликая масса, которая разрушает нашу жизнь. Все и так летит к чертям, и мы уже ничего с этим не сможем поделать – какой толк в морализаторстве? Весь мир медленно летит в пропасть, так что мне за дело до немцев, которых я даже не знаю?
– Тогда почему ты переживаешь из-за смерти Бет? С ней ты тоже незнакома.
– С Бет? Да я ее всю жизнь знаю! И она не закончится! То есть умрет в итоге, но она все равно здесь, со мной, когда она мне нужна. Да и вообще, я предпочитаю людям книги, и людей в книгах – всем остальным. В целом, – добавила она после мучительной паузы, в течение которой происходила внутренняя борьба, ставшая уже привычной за последнее время: несгибаемое упорство, проблески любопытства – где же он? – плавно перетекающие в страшный вопрос – а есть ли он где-нибудь вообще? – и снова назад, в привычную тоску неизвестности. Через все эти стадии она уже прошла в ту первую, ужасную ночь. Тогда они в итоге договорились, что он, возможно, не вернется, и это нужно принять. «Ты хочешь сказать – убит?» – уточнила Клэри недрогнувшим голосом. Зато когда он вернется, возразила Полли, будет вдвойне радостно, а если нет («Потому что его убили», – вставила Клэри), тогда по крайней мере она – Клэри – успеет привыкнуть к этой мысли. Под утро после бессонной ночи принятое решение казалось весьма разумным и утешительным, хоть это было вовсе и не так. Поначалу она вздрагивала от каждого телефонного звонка, выбегала на дорогу в ожидании почтальона, однако день за днем, неделя за неделей становилось все труднее принять: она продолжала упрямо цепляться за надежду, медленно утекавшую в бездну времени и молчания.
– Ясно, – беспомощно отозвалась Полли.
– Чего тебе ясно?
– Про людей в книгах.
– А… И вовсе не обязательно со мной соглашаться!
– Я и не соглашалась – я только сказала, что поняла твою мысль, и всё.
– Ну надо же! – отозвалась Клэри противным тоном.
Полли предприняла еще одну попытку.
– А мне лично ты больше нравишься, чем люди из книг.
Клэри сердито уставилась на нее.
– Ну ты и подлиза!
Это уж слишком! Полли уцепилась за веревку и спрыгнула на землю.
– Если б ты больше читала, то нашла бы кого-нибудь и получше меня.
Эта фраза, хоть и обидная, явно выступала в качестве оливковой ветви.
– Дурочка! Я только хотела сказать, что я к тебе привязана, и ты прекрасно это знаешь! Почему нельзя спокойно воспринимать такие вещи?
– Я никогда ничего не воспринимаю спокойно, – отозвалась Клэри печально, словно это был серьезный недостаток.
– Не забудь спуститься к чаю, – напомнила Полли, уходя.
Клэри ответила:
– Я-то не забуду, а толку?
Утром на кухне произошел неприятный инцидент с маслом – проще говоря, кошка Флосси украла изрядный кусок, а остальное так изваляла в собственной шерсти и остатках дохлой мыши, которая ей пришлась не по вкусу, что целый фунт (половина нормы для всей семьи на неделю) пошел в буквальном смысле коту под хвост.
– Не знаю. Может, хлеб с топленым жиром, как в викторианские времена?
Однако миссис Криппс на удивление расстаралась: испекла оладушки и пирог со смородиной; к тому же еще осталась масса прошлогоднего варенья. Теперь все пили чай в холле, потому что прислуги не хватало. По мнению Полли, это была палка о двух концах: с одной стороны, разговор больше не ограничивался «детской» (обывательские разговоры, прерываемые паузами, в которые слышно хлюпанье молока); с другой стороны, голодный человек обретал устрашающую конкуренцию в лице двоюродных теток, чье умение поглощать огромные объемы пищи, «едва притронувшись», внушало благоговейный ужас. Этому способствовали долгие годы «тренировок»: последний сэндвич, кусок пирога с глазурью и вишенкой, самый масляный тост – все это Фло стремилась перехватить у Долли, а та, в свою очередь, нацеливалась на прочие лакомые кусочки, которых, по ее мнению, не заслуживала сестра. Как и большинство викторианских леди, их воспитывали не выказывать интереса к еде. В результате они достигли виртуозной ловкости рук, и менее проворные члены семьи рисковали остаться голодными.
За обедом и ужином Дюши выдавала каждому одинаковую порцию, так что главное поле боя представляли завтраки и чаепития. Поскольку Кристофер частенько запаздывал к столу, Полли собрала для него тарелку самого вкусного, однако он заявил, что не голоден.
В тот вечер они отправились на прогулку в лес через поля, пестреющие лютиками, ромашками и тоненькими, как бумага, маками. Высоко в траве, задевая колени, прыгали кузнечики. Из леса, обрамленного пестрой, кружевной тенью, послышался крик кукушки. Кристофер шагал молча, размашисто. Чувствовалось, что если бы он остался один, то и вовсе побежал бы. Она хотела поговорить о пленниках, спросить его, что произошло там, в церкви, но он был слишком занят своими мыслями – любые слова прозвучали бы впустую. Тем не менее Полли была настроена на серьезный разговор и решила выждать удобный момент.