– Мне не нравится, что ты остаешься в городе.
– Милый, все будет хорошо. У них в подвале отличное бомбоубежище – при малейшей опасности нас туда быстренько переправят. – Она протянула руку. – Ты у меня такой паникер!
– Ну, если повезет, я заберу тебя домой раньше, чем ты думаешь. Сегодня я встречаюсь с Большим Белым Вождем, и если найти хорошую сиделку, он отпустит, я знаю.
– Как это тебе удалось устроить?
– На прошлой неделе договорился о встрече: он сказал, что сегодня будет свободен после операции. Если я его уговорю, то больница не имеет права тебя удерживать.
Он улыбнулся ей, и она вдруг почувствовала, как сильно он вымотался. Если ему будет легче оттого, что она в деревне, тогда, конечно, надо ехать… хотя при мысли о необходимости вылезать из постели ее чуть не затрясло от слабости. К тому же теперь все переехали в Большой дом. Где будет спать сиделка, даже если они ее найдут?..
Ему уже пора, сказал он, как бы не пропустить встречу с мистером Хизерингтон-Бьютом. С одной стороны, ей не хотелось, чтобы он уходил, с другой – общение с кем бы то ни было больше получаса страшно изматывало.
– До свидания, моя любимая девочка, – сказал он. – Не забудь съесть копченого лосося, это тебя взбодрит. Я передам привет Полли, Саймону и Уиллсу, – добавил он, опередив ее. – Завтра позвоню.
И он ушел, оставив ее с россыпью подарков: копченая рыба, два романа (хотя читать сил не было), розовые розы (надо позвонить сестре, чтобы принесла воды), большая гроздь черного винограда – он никогда не приходил с пустыми руками. Сейчас позову медсестру, устало подумала она, отвернулась и провалилась в сон.
Полчаса спустя он закрыл за собой огромную черную дверь и направился к машине. В голове было до странного пусто, как будто она временно отделилась от тела, которое автоматически переставляло ноги и открывало дверцу машины.
В памяти хаотично всплывали обрывки разговора:
«…ваша жена неплохо держится, насколько можно ожидать…»
«…К сожалению, из двух удаленных опухолей одна оказалась злокачественной…»
«…операция прошла успешно, так что все будет в порядке…»
«…считаю своим долгом проинформировать вас о том, как обстоят дела…»
Потом ему предложили сигарету.
«Но ведь она поправится? Вы же сами сказали – успешно…»
Ответа не последовало. Каждый раз, когда он набирался храбрости и задавал прямой вопрос, врач выражался так уклончиво и запутанно, что ничего толком не прояснялось.
«…есть все шансы на улучшение…»
«…нет поводов для чрезмерного волнения…»
Единственное, о чем он высказался недвусмысленно, был момент обсуждения диагноза с пациенткой.
«Ни в коем случае», – замотал он головой, и тяжелые щеки цвета сливы неловко колыхнулись из стороны в сторону.
Это слегка успокоило: ему совсем не хотелось, чтобы она переживала, и мистер Хизерингтон-Бьют с энтузиазмом его поддержал. Для пациентов – особенно женщин – нет ничего вреднее переживаний.
На этой ноте мистер Хизерингтон-Бьют встал и протянул белую, изящную кисть. Череда широких улыбок, расходящихся, словно круги на воде, «заходите в любое время, когда понадобится».
Только сейчас Хью осознал, что не спросил самого главного, зачем, собственно, и приходил: сможет ли он забрать ее домой. Возникла необходимость снова «зайти», но он подавил в себе это желание. Очевидно, сейчас она не в том состоянии. В понедельник он поговорит с экономкой. Еще там, в палате, он заметил, как ей плохо: полупрозрачная, молочно-белая кожа, крошечные прожилки на веках, обычно невидимые, сероватые тени под глазами, рот потрескался от жара. Думая о ее губах – о том, как она в задумчивости закусывала верхнюю губу, – он вдруг вспомнил, что не поцеловал ее перед уходом. Интересно, стала бы она возражать? Или даже не заметила бы? Неожиданно его потянуло к ней: остаться наедине, обнять, следить за ее дыханием, слушать тихий, нежный голос, вспоминать, болтать, сплетничать, делиться милыми пустяками…
Нет, сейчас к ней нельзя – только зря растревожит. Еще подумает, что у него плохие новости, тогда как на самом деле все хорошо: врач доволен, она поправляется, операция прошла успешно… Репетируя предстоящий разговор, он и сам почувствовал облегчение – вполне естественно, что эти профессионалы всегда стараются обезопасить себя по максимуму, если не уверены на сто процентов… Нет, надо ее поберечь. Неважно, чего он там хочет – разнообразия ради можно и о других подумать.
Он зажег сигарету и завел мотор. Так странно ехать в Суссекс от нее, хотя всегда было наоборот, и пятница – любимый день недели… Ничего, скоро он заберет ее домой. Надо поговорить с Рейчел: может, та посоветует, где найти хорошую сиделку.
– Х-Е-Р, – старательно записывала она. – Херес?
– Нет, просто «хер».
– Так бы сразу и сказал.
– А ты не копайся! Ладно, дальше проще. «Жопа». Ж-О-П-А.
Лидия лизнула карандаш и продолжила.
– Готова? – спросил Невилл. – Яйца.
– А что плохого в яйцах? По-моему, это скучно…
– Заткнись! Дерьмо! Блевотина! Soixante-neuf![14]
– А как пишется? Похоже на иностранное.
– Это такая иностранная поза – самое грубое слово в мире!
– А ты покажи!
Однако Невилла так просто не поймать.
– Ты остальные записала?
– Нет еще.
– Ну так записывай, а то забудешь!
– Не забуду. Что там было первое?
Он повторил. Долгосрочный план по зачистке своей спальни оказался не так-то прост в реализации. С одной стороны, она все время забывала слова, с другой – вечно задавала дурацкие вопросы об их значении. Самая сложная задача – заставить ее продемонстрировать приобретенные познания за обедом, но как это сделать, если она не понимает, о чем говорит? Если честно, иногда он и сам не понимал: в школе было модно притворяться, будто все знаешь, что напрочь убивало шансы на получение информации. Взять хоть soixante-neuf: он даже не догадывался, что бывают «непристойные позы», тем более иностранные. Его основной целью было изобразить так называемое «дурное влияние» – тогда Лидию заберут из их спальни. Конечно, он получит нагоняй, но оно того стоит. Возможно, даже переселят к Тедди и Саймону! Если приедет эта кривляка Джуди (взрослые упоминали в разговоре), бедной Лид придется жить с ней. А если Тедди с Саймоном наотрез откажутся его взять, тогда он останется совсем один. Хотя ему частенько казалось, что это самое лучшее, почему-то стало грустно. В школе никогда не удается побыть одному – даже в туалетах стены не до потолка, и все слышно. А еще бывает страшно, когда случается приступ астмы: никого рядом нет, и ингалятор куда-то подевался – вот тогда тяжело… Насчет этого Лидия молодец: в таких случаях она всегда сидела с ним и читала до тех пор, пока ему не становилось легче, а на следующий день даже не заикалась о приступе.
А еще, когда он оставался один, в голову лезли разные мысли, и все почему-то грустные. Война оказалась совсем не такой, как он ожидал, и то, что раньше было увлекательно, стало либо скучным, либо невозможным, а скучное – еще скучнее. Потом отец… О нем вообще думать не хотелось. Как он мог уехать и оставить их с Клэри ни с чем? (Зоуи со своим дурацким ребенком, которого она сделала нарочно, не считаются.) Что-то в семье стало много смертей, подумал он. Сперва мама, потом отец исчезает без предупреждения. Следующая будет Эллен, не иначе.
На него нахлынуло желание побыть одному. Глядя на голову Лидии, склоненную над тетрадкой, он уже пожалел, что затеял все это – ничего хорошего не выйдет.
– …блевотина звучит ужасно противно, – говорила меж тем Лидия. – Я, конечно, могу и ее написать, но не буду. Мне интересно только, если это страшное ругательство.
– Да я-то знаю и похуже, но ты еще слишком маленькая. – Ему стало совсем скучно.
– Я тебя уже почти догнала – в ноябре мне будет девять.
– Но сейчас тебе всего восемь, да к тому же ты еще и девчонка!
Для того чтобы от нее сбежать, пришлось выбираться из старой машины и прыгать прямо в крапиву, но ему было так скучно, что оно того стоило. Он побежал от нее, мелькая в траве обожженными ногами, пока ее вопли не сделались смешными. В саду он нашел листья щавеля и натер ими ноги до зеленых полос, затем улегся в высокую траву и стал думать, чем бы заняться. Можно, к примеру, совершить плохой поступок. В школе они с Хокинсом заключили пари: кто больше натворит за каникулы. Победителю доставалась половина карманных денег проигравшего за семестр. Чтобы избежать споров, они разработали целую систему баллов: за незначительный проступок (взрослые сердились и велели больше так не делать) один балл. За более серьезный (наказание) – два. Дальше сложнее: придумать что-то новенькое, чего никто никогда не делал, и получить суровое наказание – три балла. И наконец, самое лучшее и самое сложное: натворить то, чего никогда не делал, и не попасться – за это начисляются пять баллов. «А как мы проверим, что другой не соврал?» – спросил он, и Хокинс напомнил ему про понятия чести и благородства: если настоящие друзья предают друг друга, они попадают в ад – верное дело. Он был на шесть месяцев старше, с ярко-рыжими волосами. Летом на носу скапливались веснушки, так что он становился желтым. Его кусала змея, и он выжил, а еще он заходил в камеру ужасов Музея мадам Тюссо и видел там жуткие вещи. Из скучного у него были только фокусы: всегда видно, как он это делает; однако он продолжал тренироваться на всех, кто под руку подвернется; Невиллу, как его лучшему другу, приходилось брать на себя львиную долю. В остальном с ним было ужасно весело.
Тут ему в голову пришла блестящая идея, и он отправился ее выполнять.
– Он меня так напугал! – Айлин приложила руку к груди, словно в подтверждение. – Я пошла туда поискать свою метелку, думала – там оставила. Вхожу, глядь – а он на столе танцует в чем мать родила, с клюшкой мистера Хью. Ну не знаю… – Она сделала глоток чая, подкрепляясь после нервного стресса. – Занавески все задернуты, лампочки на столе зажжены – я так перепугалась! Побежала искать Эллен, да не нашла – пришлось идти за мисс Рейчел. Не следовало ему снимать одежду – большой ведь уже мальчик!