и королевы делала выбор, одаривала милостями, принимала поклонение… До тех пор пока в ее жизни не появился Филип, и игра закончилась. А потом ребенок умер… но даже смерть не уменьшила чувства вины, которое бесконечно подпитывалось обманом – главным образом Руперта, но и остальной семьи тоже: приходилось делать вид, будто она глубоко переживает потерю, и лишь она одна знала, что это неправда…
Поздней осенью, когда война уже началась, они поехали в Лондон упаковывать вещи в квартире ее матери на Эрлс-Корт (давняя подруга пригласила ее к себе на остров Уайт на время войны). Зоуи не хотела, чтобы Руперт помогал, но тот настоял («Слишком много хлопот для тебя одной»). Он заказал деревянные коробки для чая, в которые они упаковывали мелкие предметы, мебель отправляли на склад, а остальное, приготовленное на продажу или на выброс, сваливалось кучей на полу гостиной. Квартира, как часто бывает с покинутым жилищем, приобрела атмосферу запущенности: тюлевые занавески так загрязнились, что, казалось, снаружи стоит густой туман. Руперт подвязал некоторые из них, чтобы пропустить хоть немного света, но это лишь подчеркнуло убогость обстановки: поцарапанную мебель из мореного дуба, вытертый диван, расплывшиеся пятна на коврах, отбитые ручки газового камина, выгоревшие, покорежившиеся абажуры, ровный слой пыли на всех поверхностях – на каждой рамке, на каждой безделушке.
Зоуи упаковала одежду матери в чемоданы, пока Руперт разбирался с кухней, то и дело спрашивая, нужно ли оставить помятую алюминиевую кастрюлю, тоненькие чашки, рыбные ножи с пожелтевшими ручками, чайник в форме соломенного домика и вышитый льняной мешочек, полный вязаных прихваток и бумажных салфеток.
– Какая причудливая смесь! – заметил он нарочито веселым тоном. Зоуи огрызнулась, защищая и оправдывая мать.
– Милая, я вовсе не нападаю на твою маму. Я имел в виду – наверное, у каждого из нас скапливается много разных вещей…
Она не ответила. С той ночи, проведенной с Филипом, ей не приходилось бывать в маминой квартире. Все осталось ровно в том виде, в каком было в то утро, когда она уходила: даже запыленный кусочек лавандового мыла в ванной и пакетик с кофе, который она пила в то утро. Она не собиралась сюда возвращаться, и вынужденное появление здесь снова, да еще с Рупертом, добавляло новые грани мучений.
– Бедная малышка, тебе придется здесь спать, – посетовал он, садясь на продавленный диван, чтобы прочесть список нужных вещей.
На долю секунды она представила, как произносит спокойным тоном: «Вообще-то меня на нем изнасиловали». Оставаться с ним в этой комнате было невыносимо… Она сказала, что пойдет упаковывать одежду, а ему лучше заняться кухней.
– Мы не будем торчать здесь весь день! – Она почти выхватила у него листок со списком и добавила, что в нем особого смысла нет.
В спальне Зоуи упала на скользкое розовое покрывало, охваченная чувством вины и раздражением на себя за то, что была с ним груба, и за то, что позволила ему приехать сюда. В одиночку она могла бы все еще раз обдумать, изгнать из памяти, вычеркнуть весь этот эпизод, логически обосновать необходимость обмана (пока она не признается, молчание считается ложью) доказательством любви к нему, попыткой уберечь от боли. Если бы только она не забеременела и не родила, в остальном можно было бы и признаться: он бы обиделся и рассердился, но в конце концов простил. Но ребенок! После стольких лет отказа родить ему… Как он воспринял бы то, что выглядело сознательной небрежностью? Как будто она хотела ребенка от другого!
– В муке завелись крошечные мушки! Милая, тебе нехорошо?
– Все нормально. Просто пытаюсь сообразить, с чего начать. Выбрасывай всю еду.
Укладывание одежды не заняло много времени. Из серого беличьего пальто, которое мать носила, сколько Зоуи помнила, вылетела моль. К тому же оно было порядком изношено – значит, на выброс.
Неплохо бы купить ей новое, только денег нет – кроме тех, что дал Руперт. Плата за учебу Невилла съедает и без того скромную разницу в зарплате, которую он выгадал, работая на отца (Бриг не считал нужным платить сыновьям больше, чем они того заслуживали; а теперь, на флоте, Руперт станет получать еще меньше).
Закончив в спальне, Зоуи спустилась вниз. Руперт сидел в гостиной и разглядывал старый альбом с фотографиями.
– Давай оставим себе? – предложил он. – Тут все твои детские фото с самого рождения. Я напишу твоей маме и спрошу, можно ли мне его забрать.
– У тебя же есть мои фотографии – мама давала.
– Этих нет. Не хочу, чтобы они потерялись.
– Я думала, ты уже догадался, что мама никогда ничего не выбрасывает.
Целый день она продолжала огрызаться: ее раздражало все, что он говорил и делал, и каждая найденная вещь лишь усугубляла чувство вины, которое к тому времени перенеслось и на мать. Ее дневник – дорогой, в обманчиво веселой красной обложке – оказался почти пустым. «Парикмахерская» – значилось там примерно раз в неделю, или «отнести зимнее пальто в чистку». Раз в месяц «бридж с Бленкинсопами (здесь)» или «у них». Больше почти ничего. С чистых страниц на нее буквально кричало одиночество. А пожитки! Гостиная была уставлена ненужными безделушками – такие обычно дарят ради галочки: изделия из керамики, сургуча, куклы в национальных костюмах, веера, восковые цветы и бесконечные рамки из серебра, кожи, меди, ракушек, паспарту. Почти в каждой – она сама (кроме двух, с отцом). В нижнем ящике расшатанного комодика нашлась коробка, полная ее детских вещей. Как это нелепо – хранить их столько лет, фыркнула Зоуи вслух и тут же пожалела – она прекрасно знала, зачем…
– Потому что она тебя любит, – откликнулся Руперт. Он сидел на коленях и заворачивал рамки в газету, голос у него звучал устало.
Когда они закончили, он предложил зайти куда-нибудь промочить горло.
Паб еще только открылся, и народу почти не было.
– Джин с вермутом?
Она кивнула.
Это был типичный полутемный паб со стенными панелями красного дерева, матовым стеклом, настоящим камином и стульями, обитыми искусственной кожей. Она присела за столик в углу, чувствуя себя насквозь пропыленной. Настроение было подавленное.
– Я взял нам по двойному, и сигареты удалось купить.
Руперт поставил бокалы на стол.
– Я тут подумал, – сказал он, закуривая. – Может, твоей маме ненадолго пожить у нас? Я уверен, что свободная комната найдется…
Он взглянул на ее лицо и добавил:
– Или ты могла бы поехать на остров Уайт на недельку-другую.
– Она не захочет сюда, а я не смогу остановиться там – ее подруга меня не любит.
– Ты не хочешь ее видеть?
– Дело не в этом.
– И все же ты чувствуешь себя виноватой. Может, пора что-то предпринять?
– Неправда! Мне ее просто жаль.
– От этого ей мало пользы.
– Что ты имеешь в виду?
– До сегодняшнего дня я не понимал, насколько ее жизнь завязана на тебя. Впрочем, это логично, ведь ты – ее единственный ребенок. А ты весь день ворчишь и ощетиниваешься, так что я прекрасно все понял.
Ответом ему было сердитое молчание. Тогда он протянул руку и коснулся ее неотзывчивых пальцев.
– Милая, испытывать чувство вины совершенно естественно, только бесполезно. Я понял это, когда умерла Изобел. Спасает только одно: принять вещи, над которыми ты не властен, и делать то, что можешь.
Зоуи в испуге уставилась на него: он почти никогда не упоминал Изобел.
– Но что ты мог сделать после ее смерти?
– Заботиться о наших детях – для нее и для себя, ты же понимаешь. Вот ты уже начала с Клэри…
– Это все она… – Ее голос дрогнул.
Он легонько пожал ей руку и отпустил.
– А ты подыграла. Пойду-ка принесу нам еще выпить.
Глядя ему вслед, она внезапно испытала прилив любви во всем многообразии оттенков, привычных и новых: нежность, счастье, ощущение, что она его не заслужила, желание сделать для него все, что угодно…
Они вернулись на квартиру Хью, где собирались переночевать, и отправились ужинать втроем («Она ведь не возражает, правда? Бедняге Хью так одиноко!»). Разумеется, сперва ей это не понравилось – что за пренебрежение! – однако вечер прошел очень мило.
– Если вы хотите сходить потанцевать, не обращайте на меня внимания, я поеду спать, – сказал Хью, когда они допили кофе с ликером. Руперт вопросительно взглянул на нее, и Зоуи вдруг осознала, как часто он позволял ей решать. Она покраснела и сказала, что ей все равно. В итоге поехали домой, и… в ту ночь они зачали Джульетту. Она сделала это ради Руперта, даже не подозревая, сколько счастья малышка принесет ей самой. И вот она родилась без отца, а он не знает и, возможно, не узнает никогда…
Сидя у кроватки и перебирая в памяти воспоминания, она впервые трезво осознала его отсутствие, впервые горевала о нем, впервые позволила лихорадке смутной надежды охватить ее слабое сердце, плакала и молча молилась за его жизнь.
– Мисс Миллимент, спорим, вы этого не знали!
– И правда не знала. Мне всегда казалось, что платаны появились в этой стране гораздо позже эпохи Чосера.
Она читала свежую главу книги о деревьях Британии, которую написал Бриг, – Рейчел уехала в Лондон на выходные.
– Большинство считает, что их завезли сюда во время Ост-Индской компании – как видите, это неверно.
– У Джона Ивлина было неплохое описание Ксеркса и платана.
– Правда? Какой молодец! Найдите и прочитайте мне этот кусок, ладно?
Мисс Миллимент послушно поднялась на ноги и прошлепала к книжному шкафу. Поиск оказался большим испытанием, поскольку шкаф стоял в темном углу, да и книги были расставлены не по алфавиту. Рейчел, конечно же, знает, где нужная книга. Приходилось вынимать их по одной, чтобы рассмотреть название.
– Боюсь, мне понадобится время, – пробормотала она извиняющимся тоном, однако Бриг даже не заметил: он самозабвенно разглагольствовал об огромных платанах, которые видел в Моттисфонте и в Кодри-парке, одновременно пытаясь нащупать графин багровыми скрюченными пальцами.