– Эленор, ты должна собраться с силами и обновить гардероб, – строго приказала она самой себе.
Одевание заняло много времени, отчасти потому, что она то и дело выглядывала из окна посмотреть, как уходящий свет окрашивает верхушки деревьев в лесу. Сосны окутались призрачной дымкой, а медные дубы подернулись сизым – трудно описать оттенок… «Иссохший» – подходящее слово для поэтов: романтическое и уклончиво-неопределенное, но для живописи не годится. А за лесом, чуть поодаль – крутой склон холма, весной щедро усыпанный примулой, позднее – земляникой и темно-фиолетовым горошком, звездчаткой, лютиками – все цветы, знакомые с юности. Теперь осталась лишь трава да папоротники – естественная кромка леса; над ней грациозно возвышаются деревья. На переднем плане – двор, полный теплых, «домашних» тонов: булыжник, которым так часто мостят площадку перед конюшней (легко мыть, и так красиво блестит – теперь уже, увы, лишь после дождя), и кирпичная дорожка, причудливо вьющаяся через двор и заканчивающаяся у стены огорода, где когда-то была дверь, теперь загороженная. Узкие розовые кирпичики давно поросли мхом и сорняками, но это лишь добавляло очарования. Иногда она часами разглядывала милые сердцу виды: сначала в надежде запомнить хорошенько, чтобы закрывать глаза и воскрешать в памяти, потом – удовольствия ради. Однажды – всего один раз – она достала древнюю коробку акварелей тети Мей и попыталась нарисовать то, что видела, но краски давно высохли, потрескались и не хотели отдавать свой цвет, а единственная кисточка утратила бо́льшую часть щетины и твердо намеревалась избавиться от остатков. Глупо было и пытаться. И все же, несмотря на провал, попытка так ее поглотила, что Полли пришлось звать ее к ужину.
– Если не поторопишься, то опоздаешь! – напомнила она себе.
Осталось надеть чулки – не самая простая задача: надо сесть на кровати, положив ногу на стул, натянуть чулок, а потом приспособить подвязку на нужной высоте. Слишком низко – и на щиколотках тут же появляются складочки, слишком высоко – и будет неприятно давить (к тому же вредно для здоровья). Иногда она спала прямо в чулках, чтобы не мучиться на следующий день. Однако сегодня на ней были серые чулки, не подходящие к коричневому наряду, поэтому пришлось менять. Ванная находилась на первом этаже, так что умылась она уже перед выходом.
Лавируя по двору в предвкушении теплой столовой, полной знакомых людей, и бокала хереса, который ей обычно предлагали перед ужином, она думала о том, как ей повезло: в эпоху леди Райдал ничего подобного ожидать не приходилось. А после ужина ее ждет замечательный вечер с грелкой (в ее комнате было прохладно): надо покопаться в книге Ивлина, подыскать интересные отрывки о деревьях, могущие пригодиться мистеру Казалету. Единственное, чего ей не хватало для полного счастья, – это картинных галерей. С другой стороны, как подумаешь, какой ужас творится в мире – она каждый день читала «Таймс» после всей семьи, – это такая мелочь, что стыдно даже упоминать.
Рейчел сидела на неубранной кровати на Честер-террас и разглядывала фотографию: она с братьями вскоре после начала Первой мировой. Эдвард все еще в военной форме, такой галантный, улыбающийся, обнимает ее за плечи. Хьюго чуть в стороне, рука на перевязи, куртка висит мешком, щурится, как будто солнце бьет в глаза. Руперт в рубашке с открытым воротом, невероятно юный, только что смеялся над чем-то. Снимок сделан на крокетной площадке в Тоттеридже, до того, как все переехали в Лондон. Снимал Бриг: в то время он был неутомимым фотографом и наверняка сделал пять-шесть снимков. Этот, самый удачный, годами украшал ее туалетный столик. Теперь же, как и все остальные вещи, фотография хранится в ящике комода, завернутая в папиросную бумагу, – она достала ее специально для Клэри. В шкафу до сих пор висят вечерние платья и горностаевая накидка, которую Бриг подарил ей на двадцатилетие; пожалуй, нет смысла перевозить их в Суссекс. В комоде пахло камфорой, туалетный столик покрыт пылью.
Она спустилась по ступенькам (ее спальня находилась на шестом этаже), заглянув по дороге в гостиную: мебель по-прежнему в чехлах, маленькие ковры скатаны к стенам, большой застелен дерюгой, ставни надежно закрыты. С потолка свисала люстра, укутанная в полотняный мешок, словно гигантская груша, ждущая созревания. Комната – да и весь дом – была пропитана духом необитаемого жилища. Интересно, вернутся ли они сюда когда-нибудь?
В холле на первом этаже стояли ящики, полные книг, которые отец велел привезти из Лондона: на следующей неделе ими займется Тонбридж. Рейчел устала, хотелось выпить чаю, однако газ и вода отключены, да и молока все равно нет.
Она решила выйти через парк на Бейкер-стрит и сесть на автобус до Майда Вейл, а дальше пройти пешком. Такси – слишком расточительно, хотя она знала, что Сид ее выбранит…
– Ты шла пешком?!
– Часть пути проехала на автобусе.
– Моя дорогая, ты неисправима. Я включила кипятильник. Налить тебе горячую ванну?
– Больше всего на свете мне хочется горячего чаю.
– Сейчас приготовлю.
Она проследовала за Сид вниз по темному лестничному пролету, ведущему в полуподвальное помещение: кухня, кладовая, буфетная, винный погреб и уборная. Чистенько, но, если приглядеться, заметны трещины на стенах, облупившаяся зеленая краска, линолеум, местами вытертый до плит. Сид включила свет, так необходимый в этой комнате с зарешеченными окнами, которые вдобавок загораживалa снаружи темная кирпичная стена. Это была викторианская кухня, кое-как адаптированная к современной жизни.
– Мне нужно заглянуть в уборную.
– Единственная рабочая тут, внизу, – я ее ремонтировала на прошлой неделе. Будешь тост или еще чего-нибудь?
– Нет, просто чай.
А потом ванную, решила Сид, наливая воду в чайник. Она представила себе Рейчел в ванне, и ее охватила сладкая тоска, уже привычная и в то же время не перестающая ее удивлять. А если бы она взяла такси, они провели бы вместе лишний час, думала Сид, ставя чайник на огонь. Впрочем, они и так проведут вместе целые выходные – на дежурство ей только в воскресенье вечером. И то хорошо, что Рейчел согласилась остаться у нее – могла бы вернуться в Суссекс…
– Ты выяснила, что идет в «Академии»?
– La Femme du Boulanger[16].
– Давай пойдем!
– А ты не слишком устала?
– Нет, ну что ты! Можем заодно и поужинать где-нибудь.
– Разумно – ты же знаешь мою стряпню. Давай поднимемся наверх – там уютнее.
– Я понесу поднос.
– Ни в коем случае! Выключи за мной свет.
Они поднялись наверх, в маленькую гостиную, бо́льшую часть которой занимал рояль «Бехштейн», и уселись в кресла с цветастыми чехлами на подлокотниках, скрывающими протертую обивку. Сид разлила чай и достала любимые египетские сигареты Рейчел.
– Вот умница! Где ты их раздобыла?
– В одной лавочке в Сохо.
Она умолчала о том, сколько времени и усилий заняли поиски.
– Чудесно! Честно говоря, мне их не хватает…
Они курили, поглядывая друг на друга, чуть улыбаясь, лениво перебрасывались новостями, не нарушая общей атмосферы счастья – наконец-то они вдвоем! Сид отыскала полбутылки джина и остатки аперитива «Дюбонне», что годами пылились в шкафчике, и они немного выпили. Рейчел рассказала ей о фотографии; разумеется, Сид тут же захотела взглянуть. Она долго рассматривала прелестную молодую девушку с высокой прической, в белой блузке со стоячим воротником и опрятной темной юбке, с ясным, невинным лицом. Ей пришлось прибегнуть к легкомысленному тону, чтобы скрыть, насколько она тронута.
– Господи, да ты была красоткой!
– Чепуха!
– Впрочем, ты и сейчас хороша.
Но и это не прошло: Рейчел была настолько лишена тщеславия относительно своей внешности, что любые комплименты выбивали ее из колеи. Совсем как мать, подумала Сид. Вот она уже порозовела и нахмурилась от смущения.
– Милая, я люблю тебя не за внешность, – оправдывалась Сид, – хотя кто меня осудит, если б даже и так?
Рейчел молча заворачивала фото в бумагу.
– У тебя нет лишней копии?
– Негативы наверняка затерялись. Бриг очень много фотографировал, и когда мы перебрались в Лондон, мама выкинула кучу негативов. Этот снимок я достала для бедной Клэри – она так несчастлива!
– Совсем никаких новостей?
– Нет. Если честно, я потеряла всякую надежду, и мама тоже.
– А Клэри?
– Похоже, нет. Она нечасто упоминает об отце, но никогда не говорит о нем, как… как о… – Рейчел умолкла, затем продолжила дрожащим голосом: – Наверное, многие через это проходят! Сколько горя и страданий, сколько угасающих надежд! Иногда мне кажется, что мы сходим с ума! Зачем все это?
– Чтобы предотвратить гораздо большее зло?
– Ох, Сид, в это трудно поверить! Неужели все станет еще хуже?
– Да, я понимаю, мне проще…
– Почему?
– Мне нечего терять, – веско произнесла Сид, – ведь ты не уйдешь на войну.
Но Рейчел то ли не поняла, то ли не захотела понять, и Сид оставила эту тему.
Они поехали на Оксфорд-стрит в грязном старом «моррисе», принадлежавшем Сид, и посмотрели фильм, а затем поужинали томатным супом и отварной треской в маленьком ресторанчике на Эбби-роуд. Сид рассказывала о станции скорой помощи (теперь она работала там водителем). Рейчел, превосходная слушательница, обожала ее рассказы о тамошних кадрах: «…бывшая педикюрша – хотя сейчас все «бывшие», кроме нашего таксиста с плоскостопием. Жаль, что ему не удается воспользоваться знанием города, поскольку мы работаем в пределах одного района. Потом учительница гимнастики: вечно пугает сестер – обожает ездить на красный, да еще по встречной…»
– Откуда ты знаешь, что у него плоскостопие?
– А он сам всем рассказывает. Хотел вступить в армию, да не взяли, вот он и жалуется теперь. Еще у нас есть пацифист, любит напиваться (бог знает, с чего) и рассказывать нам, что он сделает с «разжигателями войны», включая, видимо, нас. Все это происходит во время нескончаемых вечеров, когда мы пьем чай – кроме него, разумеется.