– Пока вам не исполнится восемнадцать?
– Откуда вы знаете, сколько мне лет?
– Спросил у Гермионы, она сказала, что вам всего семнадцать.
– Семнадцать с половиной, – уточнила она, чувствуя всю ничтожность своего возраста.
– И какие замечательные семнадцать с половиной! – отозвался он.
Она захотела посмотреть картины, повернутые к стене.
– Вам они не понравятся: ничего современного, новаторского. Просто я пишу легко – на многих это производит впечатление, и люди платят за них приличные деньги.
Портреты женщин чем-то напоминали тот, что она видела у Гермионы: в вечерних платьях, большей частью в драгоценностях, они сидели в огромных позолоченных креслах или грациозно опирались на софу, на лицах играла легкая тень улыбки. Луиза не знала, что и сказать. Впрочем, две из них выделялись из общего ряда, хотя Майкл не стал заострять на них внимание. На одной была изображена очень привлекательная девушка в костюме для верховой езды, на второй – юноша в голубой рубашке в клетку, поразительно красивый, в манере сказочного фавна. Трудно сказать, чем эти картины отличались от остальных; разве что помимо идеализированной, немного неестественной красоты, девушка выглядела глуповатой, а юноша – дерзким. Воспитанная мисс Миллимент, Луиза привыкла считать, что качественная живопись написана давно ушедшими мастерами. До этого ей ни разу не приходилось видеть современную работу, не говоря уже о личном знакомстве с художником – за исключением дяди Рупа, конечно же. С другой стороны, она только сейчас поняла, что принимала дядины работы как должное, вне критики.
– Вижу, вам не нравится, – прервал ее размышления Майкл. – Дешевые и вульгарные – как я сам.
– Вы серьезно?
– Абсолютно! Я второсортен, что, впрочем, не так уж плохо; большинство было бы и этому радо.
– А вы – не большинство?
– Нет, конечно! Я так же необычен, как и вы.
Она нерешительно взглянула на него, пытаясь понять, не смеется ли он над ней.
– Милая Луиза, я нисколько не смеюсь над вами. Вы не устаете меня удивлять: знаете Шекспира наизусть, не боитесь бомб и… не знаю, все, что угодно! С первого взгляда я понял, что вы – особенная, и не ошибся!
Она не успела ответить – прозвучал гонг, и Майкл поднялся.
– Пора одеваться, – пояснил он. – Я покажу вам комнату.
Они прошли по коридору мимо главной лестницы и свернули в следующий.
– Ванная в конце коридора, если хотите – еще есть время. Я приду за вами через полчаса.
За эти выходные Майкл сделал два ее карандашных рисунка, вывез покататься верхом (он оказался блестящим наездником: у него даже имелись кубки различных соревнований, включая «Олимпию» и «Ричмонд»); играл с ней в шарады – без особого таланта, зато весьма раскованно и с явным удовольствием; играл на пианино со слуха и пел всякие милые песенки вроде «Не отдавайте дочь на сцену, миссис Уортингтон». При этом он никогда не переставал восхищаться ею, что бы она ни говорила и ни делала. В понедельник утром он посадил ее на поезд, поцеловал в щеку и велел писать.
– А сам-то он какой? – допытывалась Стелла на следующих выходных, выслушав восторги Луизы.
– Ну я же все рассказала!
– Ничего ты не рассказала – просто перечислила, чем вы занимались. Видимо, тебя так поразило величие и пышность, гонг к ужину и все такое, что ты ничего интересного и не заметила. Как он выглядит?
Луиза призадумалась.
– Забавно… Если бы я описала его внешность, ты бы решила, что он скучный, но это совсем не так – он страшно обаятельный!
– Продолжай.
– Ну… Волосы русые, не особенно густые. Думаю, рано облысеет. Конечно, он уже и так немолод – тридцать два года как-никак. Глаза бледно-голубые, скорее даже сероватые, но взгляд очень прямой и жесткий. Довольно крупный лоб…
Тут Луиза примолкла: у Майкла намечался второй подбородок, и ей почему-то не хотелось об этом упоминать.
– Нос маленький, – добавила она.
– Прямо вижу как живого, – фыркнула Стелла.
– Очень приятный голос; пожалуй, это в нем самая выдающаяся черта.
Воцарилось молчание.
– Думаешь, я слишком зацикливаюсь на внешности? – спросила Луиза, заняв оборонительную позицию.
– Нет. Каждый человек должен обращать внимание на то, что перед ним; главное – как он это воспринимает. Расскажи мне о его родителях.
Тут Луиза оживилась и в красках живописала первое впечатление о хрупкой леди на софе, которое впоследствии развенчивалось с каждым днем.
– Очень властная особа. Придумывает и сама делает украшения и много всего другого. Раньше лепила горшки, тарелки, но из-за больного сердца пришлось бросить. На Майкла она надышаться не может. Мне кажется, для нее он – свет в окошке.
– А муж?
– С ним она мила и приветлива, он ее явно боготворит. Впрочем, он почти все время работал у себя в кабинете, я видела его лишь за столом. Ко мне ужасно добр. Знаешь, бывают такие люди: выяснят, чем ты интересуешься, и стараются поддерживать разговор на эту тему. И еще он знает все на свете. И так не только со мной: когда к ужину приехали гости, он взял на себя заботу о двух девушках, которые ужасно заробели в обществе Ци.
– Кого?
– Так все зовут леди Циннию. А вот молодые люди ее просто обожали, вечно толпились вокруг.
– Похоже, она не любит женщин, – заметила Стелла.
– Да, пожалуй.
– В таком случае берегись.
– Она пригласила меня снова.
– Ради Майкла, наверное. Это вовсе не значит, что ей нравишься ты сама.
– Может, ты и права…
Это прозвучало столь безутешно, что Стелла засмеялась и обняла Луизу за плечи.
– Не грусти! Все это ерунда, ведь самое главное – стать знаменитой актрисой, не правда ли?
– Ох, перестань! Мне даже этого не позволят! Заставят выполнять какую-нибудь скучную работу, а там уже поздно будет! Мне кажется, всю свою жизнь я топчусь на месте – и вот, когда на горизонте забрезжил шанс, проклятая война все испортила!
– Многим не дано заниматься любимым делом во время войны.
– Неправда! Вот мой отец, к примеру, с большим удовольствием налаживает оборону аэродрома. Ему совсем неохота возвращаться домой и разбираться с лесопилкой. И потом, я уверена, многим нравится воевать. Я знаю, ты считаешь меня эгоисткой… Я только хочу сказать, что большинство ничем не лучше – просто у них совпали интересы, вот и все.
Чем дальше она рассуждала, тем хуже ей становилось. Вот сейчас Стелла скажет, что тысячи людей, оставшиеся без крова, вряд ли с ней согласятся, поэтому Луиза быстро добавила:
– Конечно, я понимаю, как мне повезло по сравнению с остальными, и все же от этого не легче, только чувство вины мучает.
– Ладно, – спокойно отозвалась Стелла. – Давай вернемся к Моцарту.
– Только медленные. Ты же знаешь, другие я не умею.
Целое утро они провели, играя на двух пианино. Ни одна не была особенно талантлива, но музыка доставляла им большое удовольствие. Стелла лучше читала с листа и готова была браться за работу без подготовки, а Луиза не практиковалась месяцами, однако обе прощали друг другу промахи, останавливались и начинали заново, пока совсем не замерзли – огонь в камине еле тлел, все тепло уходило в трубу (не зря бабушка всегда играла в митенках).
Стелла обожала гостить chez[18] Казалет, утверждала, что в деревне жить лучше, чем «в коробке» – довольно несправедливое описание родительской квартиры. Что ей на самом деле нравилось, так это отсутствие у членов семьи интереса к делам и мыслям друг друга. Никаких перекрестных допросов, никаких дотошных «вскрытий» каждого их с Питером движения – настоящего или воображаемого. Как бы ей хотелось иметь собственное жилье! Если бы Луиза присоединилась к ней у Питмана, они могли бы снимать квартиру на двоих и работать где-нибудь вместе: в Министерстве информации, на Би-би-си или еще где. Однако Луиза упорно цеплялась за идею стать актрисой за год – точно так же, как Стелла отказалась поступать в университет, – она снова и снова повторяла, что не желает быть отрезанной от происходящего. «Я хочу участвовать в войне», – говорила она. В конце концов отец сдался – не потому, что она была права, уточнил он, а потому, что ей пора начинать учиться на собственных ошибках. Обо всем этом Стелла рассказала Луизе, и та заметила, что все родители одинаковы – вечно усложняют жизнь, как только у тебя появляется собственное мнение.
– Жаль, что мы не можем поменяться родителями, тогда бы желания у всех совпали.
К ее удивлению, глаза Стеллы наполнились слезами, и она вдруг порывисто обняла подругу. Как хорошо, когда она у меня гостит, подумала Луиза. Хотя она ждала, что будет скучать по Майклу, время, проведенное с ним, очень быстро подернулось дымкой нереальности, так что она сама уже едва верила собственным воспоминаниям.
– Если честно, я поехала туда из чистого тщеславия, – призналась она в ту ночь, когда они уже лежали каждая в своей постели.
– Я так и знала. Иногда меня беспокоит твоя неуверенность в себе.
– В смысле?
– Мне кажется, ты зависишь от людей: ждешь, чтобы тебе объяснили, кто ты такая.
– А ты сама знаешь, кто ты, без объяснений?
– На этот вопрос я ответить не могу, потому что в нашей семье всегда говорят о других: восхищаются, обсуждают, критикуют…
– А в моей критикуют меня – и больше ничего.
– Ты про мать? На твоего отца это не похоже. – Стелла видела его лишь однажды, в Лондоне, когда он пригласил их на обед в свой клуб. – Он тебя явно обожает.
Ответа не последовало.
– Вернемся к твоему тщеславию, – сменила тему Стелла.
– Вот сама и возвращайся, если тебе охота, – надулась Луиза. – Я поехала туда потому, что он был первым, кто мной по-настоящему восхищался.
– А как же я?
– Ладно… Первым мужчиной, который мной восхищался.
– Ну, по крайней мере, ты честна сама с собой, – заметила Стелла. – Только не увлекайся чересчур.
– Что ты имеешь в виду?