В общем, завтра тетя Вилли едет в Лондон с тетей Дж., и знаете что? Они привезут с собой знаменитого Лоренцо с женой на выходные! Наверняка будет интересно! У нас здесь человеческой натуры раз-два и обчелся. Я хочу сказать – людей, чье поведение невозможно предугадать. Мисс Миллимент все больше и больше ворчит по поводу моего неумения «грамотно излагать»; зато, по крайней мере, она не игнорирует мое мнение – как все остальные.
Бабушка переживает, потому что Кристофер уехал домой, и Макалпайн не справляется с садом в одиночку, а ведь теперь все внимание нужно уделять овощам. На прошлой неделе она разговаривала с девушкой-садовницей, которая ходит в брюках, а поверх надевает толстенные носки; ее зовут Хизер. Если она к нам поступит, то будет спать в коттедже с мисс Миллимент, хотя дома считают, что она не останется – не выдержит ужасного обращения Макалпайна. Джули уже почти выросла из пеленок и учится ходить. Эллен говорит, что она развита не по годам, и совсем скоро мы перестанем сушить пеленки возле камина, загораживая тепло. Надо сказать, она ужасно миленькая, с темными кудряшками, а вот Роли все еще похож на мистера Черчилля – длинное лицо с крошечными чертами.
Я спросила Невилла, почему он убежал. Говорит, ему надоело делать каждый день одно и то же, особенно учиться – что, по сути, означает слушать кучу всяких вещей, которые в жизни не пригодятся. А еще ему надоел Мервин-слюнтяй – с ним неинтересно водиться, к тому же он не захотел убегать. В Ирландии он собирался жить у моря с осликом и рыбкой. Я спросила: а что же будет, когда папа вернется? Это было ошибкой: он попытался меня пнуть и завопил: «Ненавижу тебя! Вечно ты его вспоминаешь тогда, когда я уже забыл! Дура! Ненавижу! Вот поэтому я и хотел уехать в Ирландию – подальше от всех!» Тут я поняла, как ему плохо, и сказала, что мне очень жаль и что я буду по нему ужасно скучать – и вдруг осознала, что так и есть. Однако все это прозвучало как-то неубедительно, и по его лицу видно было, что он тоже так думает. «Не уезжай пока, – попросила я, – дождись меня, может, и я с тобой поеду». В общем, разговор не удался. Я боюсь, что он опять убежит. Надо поговорить с тетей Рейч – она самая здравомыслящая из всех теток.
18 мая
Уик-энд с Лоренцо откладывается: сегодня вечером умерла леди Райдал. Нам позвонили посреди ужина: трубку взяла тетя Рейч, потом вернулась и сказала, что экономка хочет поговорить с миссис Казалет или миссис Касл; в итоге ушли обе. Когда они вернулись, тетя Дж. сказала, что это милосердное избавление. Не вижу тут ничего милосердного. Вот если бы ей не пришлось с самого начала пережить это ужасное время в больнице, тогда другое дело. В общем, они сказали, что предстоит куча дел: организовать похороны, дать объявление в «Таймс». Потом обе захотели позвонить Лоренцо и отменить приезд; в конце концов тетя Джессика победила (за этим явно что-то кроется – жаль, я так и не узнаю, в чем дело). Ее довольно долго не было. Вернувшись, она сказала, что Лоренцо передает привет и соболезнования. Завтра они едут в Танбридж Уэллс. Тетя Дж. позвонила дяде Реймонду, но не смогла его найти, а тетя Вилли попыталась дозвониться до дяди Эдварда, но тоже не нашла, а бабушка ужасно беспокоилась о дорогих междугородних звонках – по лицу видно, я сразу заметила. Ей было всего шестьдесят девять, но я бы дала все восемьдесят. Интересно, каково это – умирать? Ты сам понимаешь, что происходит, или все случается быстро, как лампочка перегорает? И насколько это волнительный процесс? Я думаю, зависит от того, во что ты веришь. У нас с Полли состоялся на эту тему долгий разговор: она считает, что мы можем родиться в следующей жизни – так верят индусы. А мисс Миллимент говорит, что все великие религии рассматривают вопрос жизни после смерти очень серьезно, хотя при этом расходятся во мнении. Только я ни во что не верю, и Полли тоже. Мы долго размышляли, кем бы мы хотели стать, и я подумала – было бы неплохо превратиться в любопытное привидение. По мнению Полли, с тобой обязательно случится то, во что ты веришь. Поскольку леди Райдал была убежденная христианка, в ее раю будут носить белые одежды и играть на арфе – мы обе так считаем. Ну и, конечно, она воссоединится с мужем. При жизни она была вечно несчастлива, значит, после смерти ей должно стать легче. Жаль, что меня там не было – я ни разу не видела мертвого человека, а мне нужен жизненный опыт. Может, мне разрешат поехать на похороны…
Когда Лидии рассказали о бабушке, она разразилась рыданиями. Мы с Полли решили, что это лицемерие, ведь она никогда особенно не любила бабулю. Когда мы приперли ее к стенке, она заявила: «Полагается плакать, если люди умирают – им так нравится!» Я спросила, откуда она это взяла, а она сказала, что когда умрет, то пусть все плачут навзрыд: «Чтобы показать, как им плохо без меня». Это было в начале уроков, и мисс Миллимент сказала: в этом что-то есть. Она всегда заступается за Лидию и выгораживает ее, потому что та младше нас. Вот за меня никто не заступался в ее возрасте! Кроме папы, разумеется.
Похороны пройдут в Танбридж Уэллс. Приедут дядя Реймонд и Нора из больницы, а Кристофер не может, и насчет Анджелы я не уверена. Джуди привезут из школы – слава богу, она уже закончила семестр. Нам тоже разрешили поехать, хоть это и не наша бабушка. Будет кремация, правда, вряд ли мы что-нибудь увидим.
22 мая
Вчера мы ездили на похороны – было ужасно! Жуткая маленькая часовня, в дальнем конце, на столе – бабуля. Кто-то играл на органе, а священник перепутал имена: ее звали Агата Мэри, а он назвал ее Агота Мари; и вдруг открылись какие-то занавески под столом, и бедная бабуля уехала вниз, чтобы сгореть дотла. Потом мы все немного постояли снаружи и поехали домой. Кроме семьи был только некий мистер Танниклифф – юрист бабули. Видимо, надо будет вернуться, собрать пепел и развеять в каком-нибудь хорошем месте, где понравилось бы покойнице, хотя вряд ли кто-то спрашивал бабулю, где она хочет быть развеянной – это неприятный вопрос. Наверное, никто не хотел его задавать, чтобы не показалось, будто все ждут ее смерти. И все-таки грустно: вот жил человек, разговаривал с тобой, и вдруг раз! – и превратился в пепел. Я помню ее в лечебнице – несчастную, безумную, но все еще живую, и мне ее ужасно жаль.
3 июня
Прошел ровно год с тех пор, как командир Пирсон позвонил и рассказал мне об отце. Триста шестьдесят пять дней, восемь тысяч семьсот шестьдесят часов, пятьсот двадцать пять тысяч шестьсот минут с тех пор, как я перестала знать, где он. Но где-то же он есть! Я знаю, я бы почувствовала… Если он работает шпионом, кто-то должен быть в курсе. Англичане – вряд ли, но я тут вдруг подумала о генерале де Голле – это глава французов: даже если он сам не знает, то может разузнать. В общем, я решила написать ему с просьбой, но никому не скажу, кроме Полл, а то они попытаются меня остановить. Как здорово, что мне пришла в голову такая мысль! Правда, письмо очень важное, поэтому я сперва потренируюсь, а потом выложу в дневник последний вариант. Жаль, что я не смогу написать по-французски – боюсь наделать кучу ошибок. С другой стороны, генерал де Голль наверняка уже выучил английский; к тому же у него куча секретарей – переведут, если что. Я напишу вежливое деловое письмо, не слишком длинное – наверняка генералы не очень любят читать.
Вчера прислали талоны на одежду. Полли везет: в прошлом году тетя Сиб купила ей кучу вещей и вдобавок запаслась тканями. К счастью, я не особенно интересуюсь тряпками. Проблема лишь в том, что я расту и скоро не влезу в старую одежду, хотя она еще в полном порядке, кроме размера. Впрочем, вряд ли семья позволит мне ходить голой, так что и волноваться не стоит.
А вот мое письмо (наверное).
«Уважаемый генерал де Голль!
Мой отец, лейтенант Руперт Казалет, год назад пропал в Сент-Валери, где он организовывал эвакуацию войск на свой эсминец. В плену у мерзких немцев он не значится, так что, вполне возможно, работает во французских «Силах Освобождения» в качестве шпиона на нашей стороне. Он – художник и в молодости жил во Франции, так что отлично владеет языком, и немцы легко примут его за француза. Возможно, его укрывают местные, но он – патриот своей страны и вряд ли станет прятаться вместо работы. Поскольку вы наверняка обладаете непревзойденным знанием «Французских Сил Освобождения» и т. д., не могли бы вы разузнать, чем он занят? Конечно, он притворяется французом, но люди, с которыми он работает, наверняка в курсе, что на самом деле он – англичанин, и знают его настоящее имя. Если вы сможете разузнать о нем, я буду вам бесконечно признательна, поскольку волнуюсь за его судьбу. Понимаете, хоть ему и нельзя писать письма, я всего лишь хочу знать, что он жив и здоров.
Разумеется, вышло не так, как я решила. Когда дошло до дела, я захотела поупражняться тут, в дневнике. Пожалуй, надо написать просто: «Уважаемый генерал» – как «Уважаемый управляющий», когда пишешь в банк, – это тетя Вилли так говорит. И еще надо в конце вставить «преданная вам»: наверное, генерал больше ценит преданность, чем искренность.
Потом надо было разузнать, куда посылать. Я как бы невзначай порасспрашивала мисс Миллимент и выяснила, что у «Сил Освобождения» есть штаб-квартира в Лондоне. Я надписала на конверте «частное» и прочла письмо Полли; та сказала, что не стоит упоминать «мерзких немцев», но это она просто не хочет никого обижать, а я оставила все как есть. Наверняка он ненавидит их так же, как маршала Петена, который творит всякие ужасные вещи – особенно с евреями во Франции. Он выдал более тысячи немцам и еще больше арестовал – так говорит тетя Рейч, а она разбирается в таких вещах. Это просто отвратительно – преследовать людей из-за их национальности.
Репертуарный театр Луизы распался: у них кончились деньги, и еще двоих ребят призвали, так что стало не хватать актеров. Тетя Вилли очень довольна: говорит, может, хоть теперь она займется серьезным делом. Мы с Полли сомневаемся. Мы согласны с тетей Вил