А еще там были большие деревянные шкатулки и шкафчики, инкрустированные перламутром или медью. Внутри висели шторки из атласа или бархата насыщенных пурпурных или синих тонов, на полочках – стеклянные бутылочки и горшочки с серебряными крышками. Швейные машинки с крошечными шпульками – снова из перламутра – с намотанными шелковыми нитями. На верхней полке пара стальных ножниц, наборы иголок, заостренный инструмент для протыкания дырок; потайной ящичек в нижней части открывается, если нажать на кнопку. Как зачарованная, Полли разглядывала каждую деталь, прикидывая, какая больше нравится. Одна из коробочек, палисандрового дерева, оказалась маленькой письменной доской.
– Для путешествий, – пояснил отец. – Леди брали их с собой, нанося визиты.
Внутри располагалась наклонная панель, обтянутая темно-зеленой кожей, под ней – место для хранения бумаг.
– Клэри бы понравилось, – сказала она. – Пап, как ты думаешь, хватит двадцати пяти шиллингов? У меня больше нету.
Ей казалось, что это приличная сумма, хотя она понимала, что для взрослого шиллинги – сущая мелочь.
– А мы спросим. Иди-ка сюда, взгляни.
Он показал ей маленький восьмиугольный столик с элегантной подставкой для ног. Треугольники на верхней панели причудливо складывались в цветочный узор. Отец что-то нажал, и крышка открылась, обнажив конусообразные внутренности, оклеенные бумагой с миниатюрными букетиками роз – похоже на обои для кукольного домика, подумала она. Из задней комнаты вышел мистер Крэкнелл, держа в руках плоский восьмиугольный поднос, оклеенный той же бумагой, но с отделениями.
– Я чинил поддон, – сказал он, аккуратно приделывая его к верхушке конуса.
– Это швейная машинка, начало девятнадцатого века, не очень старая. Ну, Полли, из чего она сделана? Посмотрим, как ты разбираешься в дереве.
– Орех?
– Верно! – воскликнул мистер Крэкнелл. Это был сутулый старик в очках, седина в полумраке отливала зеленью. – Отличный шпон, уложен плотненько, – добавил он, проведя кривым пальцем по поверхности.
– Как думаешь, маме понравится?
Машинка годилась лишь для небольших вещей: в нижней части маловато места для крупной одежды, вроде зимнего комбинезончика, который мама шила для Уиллса.
– Может быть, – неуверенно сказала она и сразу заметила, как отец слегка помрачнел.
– Что ж, поищем еще, – сказал он.
Мистер Крэкнелл, неплохо изучивший Казалетов благодаря их многочисленным визитам, предложил взглянуть на старинный комод.
– Раз вам так нравится орех. И ручки оригинальные сохранились.
В лавке было столько вещей и так темно, что ему пришлось подсвечивать фонариком.
Полли сразу поняла, что отцу вещь понравилась: он гладил дерево, осторожно выдвигал ящики и восхищался мастерством.
– Видишь? В то время для изготовления ящиков использовали деревянные колышки и стыковали их способом «ласточкин хвост».
В одном из ящиков на внутренней стороне обнаружились крошечные круглые дырочки.
– Червяк уже сдох, – заметил мистер Крэкнелл и постучал по ящику. Хью кивнул.
– Если бы червяк был активен, на дне остались бы опилки, – объяснил он Полли. – И сколько вы за него хотите, мистер Крэкнелл?
– Ну, я мог бы расстаться с ним за три сотни.
Хью присвистнул.
– Боюсь, это выше моих возможностей.
В результате он купил швейную машинку, и пока мистер Крэкнелл нес ее до машины, Полли попросила его уточнить цену письменной доски.
– Она тебе нужна? Будешь пользоваться?
– Я хочу подарить ее Клэри.
– Ах да, конечно, ты же говорила! Сейчас выясню.
Что-то он становится забывчивым – раньше он таким не был, подумала она.
Вскоре он вернулся.
– Нам повезло – всего двадцать пять шиллингов. Впрочем, для тебя это дороговато.
– Я знаю, но я все равно хочу ей подарить.
Когда они закончили паковать все в машину, она спросила:
– Пап, а чего ты улыбаешься?
– Я думал о том, какая у меня замечательная дочь.
И она вдруг поняла, что когда он не улыбается, то выглядит печальным.
Он сказал, что раз уж они здесь, надо заглянуть и в другие магазины. Они находились в старом городе: узкие улочки, чайки, ветер доносит с моря запах смолы и рыбы. В крошечной ювелирной лавке, набитой антикварными драгоценностями, он выбрал пару гранатовых серег.
– Как думаешь, маме понравится? – спросил он. – Подойдет к тому ожерелью, что я подарил ей пару лет назад.
Полли знала, что мать не любит гранаты – они не подходят к ее волосам. Ожерелье она надевала лишь изредка, порадовать отца.
– Ты ведь уже купил ей серьги в Эдинбурге – она мне сама показывала. Думаю, ей бы хотелось чего-нибудь другого. – Он всегда покупал ей подарки, даже когда день рождения давно прошел. – К тому же она не станет их часто носить, пока идет война.
– Какая ты у меня практичная!
Он принялся методично разглядывать поднос с кольцами. Только она собиралась сказать, что мама и кольца не особенно носит последнее время, как он выбрал одно, маленькое, с плоским зеленым камушком в золотой оправе; задняя часть напоминала ракушку.
– Ну-ка, примерь.
Кольцо пришлось как раз впору на средний палец.
– Ну, что скажешь?
– Думаю, ей понравится. Кому угодно понравится такая красота!
– Ну вот я и отдам его кому угодно. Снимай.
– Как это – отдашь? – спросила она, снимая кольцо. Предположение звучало бредово.
– Отдам первому человеку, которого встречу после покупки.
Он подошел к прилавку и выписал чек. А что, если он встретит на улице почтальона? Конечно, тот может быть женат – а может, и нет…
Тут он вернулся.
– А, Полли, вот так встреча! – И протянул ей коробочку. Внутри, на подушечке из потертого белого атласа, лежало кольцо. – Так и знал, что первой встречу тебя.
У нее дух захватило. Кольцо! И такое красивое!
– Ой, папочка! Мое первое кольцо!
– Я и хотел первым тебе подарить.
– Оно просто изумительно! Можно я надену?
– Я ужасно обижусь, если не наденешь. Изумруд тебе идет, – заключил он, оценивающе глядя на ее руку. – У тебя изящные кисти, как у мамы.
– Это прямо настоящий изумруд?
– Да. Конец шестнадцатого века – рановато для подделок. Похож на настоящий, да и продавец так сказал.
– Боже мой!
– А ты выросла… Вроде только вчера тебя куда больше интересовали котята.
– И сзади очень красивое, – сказала она, когда они шли к машине.
– Да. Это как те ящики комода: в прежние времена заботились о том, чтобы все делать красиво.
Перед тем как он завел машину, Полли обняла его и трижды поцеловала.
– Спасибо, пап, это лучший подарок в моей жизни!
Они поехали на набережную, припарковались и зашагали мимо высоких рыбацких сараев, где хранили сети. День был погожий, ветреный, в пустом море пенились белые барашки волн. Вдоль берега протянулись бетонные «ежи» и колючая проволока, так что подойти к воде было невозможно. Они шли не торопясь, в уютном молчании. Ее переполняло неожиданное ощущение счастья, двойная радость: от полученного кольца и от мысли, что Клэри тоже ждет подарок.
– Пап, дыши глубже, – посоветовала она, – морской воздух тебе полезен.
Он нежно улыбнулся в ответ и принялся смешно пыхтеть.
– Все, пользу получил. Теперь давай найдем какой-нибудь славный паб по пути домой.
Когда они устроились под яблоневым деревом с пивом и сидром, он внезапно спросил:
– А мама никогда не говорила о возможности повторной операции?
– Не особенно. Упоминала, правда, пару недель назад, но потом я переспросила, и она сказала, что врачи передумали. Это было до того, как вы с ней уехали в отпуск.
Повисло молчание. Он сосредоточенно уставился в свой бокал. Озадаченная и слегка встревоженная, Полли уточнила:
– Ну это же хорошо, разве нет? Она не говорила, но я же знаю, что она боится еще одной операции, ведь в прошлый раз ей было так плохо… Наверное, это облегчение.
– Она так и сказала?
– Она… – Полли сосредоточилась: ей казалось важным донести правильную интонацию. – Я сказала: ой, как хорошо, тебе, наверное, стало легче – и она просто со мной согласилась. Она согласилась, пап. И еще ей ужасно понравилась ваша поездка, просто она мало спала в поезде на обратном пути – вот и устала. И еще она просила не говорить тебе, чтобы не расстраивать. Да и неважно это, она часто лежит в постели.
– Вот как? – Он прикуривал сигарету, и она заметила, что у него слегка дрожат руки.
– Ой, ну пап! Вы всегда друг за друга переживаете! Знаешь, мне кажется, она хочет жить в Лондоне, с тобой, и ужасно скучает по тебе. Может, ты ей разрешишь?
– Я подумаю об этом, – ответил он таким тоном, что она поняла: не станет. – Благослови тебя Бог, – добавил он, ставя точку в разговоре. Садясь в машину, он спросил: – Не терпится подарить Клэри ее доску?
– Конечно! Она мне подарила такой чудесный стеклянный ящик с бабочками для моего дома. Она прямо разрыдается, когда увидит доску, я уверена! Пусть хоть немного порадуется.
– Она так несчастлива?
– Ну пап, ну конечно! Она совершенно не хочет признавать, что дядя Руп убит и она его больше не увидит, выдумывает всякие истории, будто он работает французским шпионом, и даже написала генералу де Голлю, а тот не отвечал целую вечность, а потом наконец ответил: были посланы запросы, но никого с такой фамилией не нашли. Я думала, что уж теперь она смирится с этой мыслью, но она не может – слишком любит его.
И тут случилось странное: безо всякого предупреждения ее отец вдруг разразился сухими рыданиями – положил голову на руль и затрясся. Она обняла его, но безрезультатно.
– Папочка, милый, прости! Конечно же, он твой брат, и тебе тоже плохо! Ведь ты, наверное, уже принял его смерть, и это, должно быть, ужасно! Так окончательно и бесповоротно, да? Бедный папа!
В конце концов она поняла, что слова не помогают, и просто обвила его руками. Вскоре рыданья утихли, он нашарил в кармане платок и высморкался. Неловко вытерев лицо, как человек, не привыкший к таким жестам (впрочем, он действительно не привык плакать, подумала она), он глухо сказал: