К счастью, Рейчел и Зоуи успели ее поймать и прислонить к спинке.
– Позвоните доктору Карру, – распорядилась Дюши, обнимая застывшее тело. – Все хорошо, милая сестренка, Китти здесь, с тобой… – и осторожно сняла с ее головы красную косынку, странно съехавшую набок. Невидящие глаза все еще смотрели гневно, в уголке рта показались крошки. Вернулась Рейчел, втроем подняли больную и с трудом перетащили на оттоманку у окна. Зоуи отправилась за одеялом.
Долли в шоке застыла на месте. Когда Фло уложили, она выбралась из-за стола и опустилась перед ней на колени.
– Фло! Я не хотела! Ты же знаешь! – Она взяла безвольную руку сестры, обвила пальцами ее пальцы и прижала к своей груди. По ее лицу катились слезы. – Я пошутила! Разве ты не помнишь нашу старую шутку? Когда мама сказала, что у тебя шпинат между зубов застрял, еще викарий был в гостях, помнишь? Ты тогда ужасно расстроилась! А потом мы все смеялись – это так похоже на маму!
Свободной рукой она достала платок и бережно вытерла крошки в углу рта, затем беспомощно взглянула на Рейчел, поправляющую одеяло.
– Она меня не слышит…
– Ее хватил удар. Долли, милая, давай ты лучше…
– Нет! Я ее не оставлю – ни на секунду! Мы всегда были вместе – в горе и в радости, Фло, ты сама говорила, а уж горя-то мы с тобой хлебнули, правда, солнышко мое? Ну посмотри же на меня!
Рейчел попыталась уговорить ее сесть на стул, но та упрямо осталась на коленях до приезда врача.
Фло умерла в тот же вечер от второго удара. Все к лучшему, сказал доктор Карр – вряд ли она оправилась бы от первого. Долли оставалась с ней до самого конца. Ей говорили, что для Фло это большое утешение – правда, никто толком не знал, понимала ли та хоть что-нибудь. Тело собирались увезти, но тут Долли неожиданно встрепенулась и выразила бурный протест: Фло останется у себя в комнате до похорон – в своей постели, дома, с семьей! Два дня подряд она сама убиралась в спальне и застилала постель: горничные боялись мертвого тела со сморщенным лицом и тошнотворного запаха. Однако Дюши сказала: пусть все будет, как хочет Долли, и консультировалась с ней по каждой мелочи, планируя похороны. Все пытались ее утешить, но она беспрестанно обвиняла себя, и уже ничто не могло этого изменить. На траурную церемонию она надела густую вуаль, чтобы спрятать красные глаза. После похорон стали замечать, что она путает имена детей и частенько пускается в бессвязные воспоминания, выставляющие Фло образцом совершенства.
– Надо ей подарить какое-нибудь животное, – задумалась Полли, вспомнив о Кристофере.
– Попугая, – предложила Клэри. – А что, приличная викторианская птичка.
– Или кролика, – вставила Лидия: она ужасно хотела завести зверька, а взрослые не разрешали.
– Нельзя держать кролика в спальне! – осадила ее Луиза.
– Можно, если очень хочется, – вмешался Невилл. – Мы могли бы собирать его катышки и красить их, – вдохновился он, – а Кристофер сделает нам крошечные доски для игры в «солитер», и мы будем их продавать в магазине!
Однако с этим предложением никто не согласился.
– Ты думаешь только о наживе, – упрекнула его Клэри. – И вообще, ты становишься таким жадным и противным, что с тобой неохота даже связываться!
– А мне охота, – заявила Лидия. – Невилл, я тебя люблю. Можешь на мне жениться, если хочешь. В свое время, – добавила она, чтобы никто не подумал, будто она совсем глупышка и не разбирается в таких вещах.
– Только попробуй – я тебя пристрелю! – ощетинился тот. – Или оставлю тебя под бомбежкой! Или отведу к ветеринару!
Совсем недавно Бесси, старую лабрадоршу Брига, отвели к ветеринару, чтобы усыпить.
Однако Лидия не дрогнула.
– У тебя нет ружья – ты еще маленький! И бомбежек у нас не бывает. И ветеринара я знаю – он не станет меня усыплять!
К концу ноября ударили морозы. Стираное белье стояло колом, у мисс Миллимент снова опухли руки и ноги. Замерзали трубы. Клэри с Полли обмазали окна в спальне пластилином от сквозняков и упросили Вилли не говорить бабушке. У Эллен так разыгрался ревматизм, что ей приходилось начинать день с четырех таблеток аспирина и чашки крепкого чая. Ничего, зато немцам будет труднее пробираться к Москве, твердили взрослые, хотя, по мнению Полли, это означало лишь, что война затянется еще больше.
Арчи Лестренджу тоже досталось: однажды утром он поскользнулся и упал возле самого крыльца. Когда он попытался встать, ногу пронзила жгучая боль, и он так и остался беспомощно лежать, пока его не нашла Клэри, выбежавшая за почтой для Луизы.
– Арчи! Ой, бедненький! – воскликнула она, едва не споткнувшись об него.
– Помоги мне встать, ладно?
– На курсах первой помощи всегда говорят: нельзя трогать больного до тех пор, пока не поймешь, что с ним. Что с тобой?
– Чертова нога болит!
– Наверное, ты ее опять сломал! Тебе нужен горячий сладкий чай от шока.
И она убежала прежде, чем он успел ее остановить. По утрам в кухне всегда оставался горячий чай, и она скоро вернулась, за ней – Полли с одеялом.
– А как же мы будем его поить лежа? – засомневалась она.
– Девочки, помогите мне встать, – взмолился Арчи. – Со мной все в порядке, ну правда!
Он еще раз попытался шевельнуться, но безуспешно.
– Не двигайся – только хуже сделаешь! Зови тетю Вилли!
Она приподняла голову пострадавшего и поднесла ко рту чашку. Он послушно глотнул и тут же обжег себе язык.
Подошедшая Вилли распорядилась позвать Кристофера.
– Надо перенести тебя в тепло, – решила она. – Наверняка ты все растряс.
На деле все оказалось гораздо хуже: его отвезли в Гастингс на рентген, где выяснилось, что треснула та самая поврежденная кость. Его отправили домой в карете «скорой помощи» и велели отлеживаться. До инцидента он собирался зайти в Адмиралтейство и поискать кабинетную работу, а заодно и жилье; теперь же оказался приговорен к постели. Дети были в восторге. Он сразу им понравился, как только велел всем звать его просто Арчи.
– Даже Уиллсу можно? – уточнила Полли – иерархия плотно сидела в их головах. Да, кивнул он, всем – даже Оливеру. Они по очереди приносили ему еду, играли с ним в шахматы, домино, «Монополию» и безик, разыгрывали для него шарады, рассказывали о своих рождественских подарках – подготовленных и ожидаемых. Еще они изливали ему душу: Кристофер – о своем пацифизме и жестоком отце, Луиза – о Майкле и желании играть, Клэри – весьма подробно – о предполагаемой деятельности отца, Полли – о матери и о своих прежних страхах (ведь ей стало лучше!), Невилл – о том, что над ним издевались в школе (никто даже не догадывался), Лидия – о том, как ей хочется иметь собаку. Уиллс приносил ему свои игрушки в больших количествах, а также любую вещь, до которой мог дотянуться. Оливер тащил ему кости, свернутые в трубочку газеты – он не обращал внимания на даты, – а однажды даже «изумительно дохлую крысу», по словам Арчи. Миссис Криппс испекла ему пирог с патокой, горничные по очереди убирались в комнате – обе считали гостя красавчиком. Взрослые, разумеется, тоже его навещали. Как-то Сибил заметила, что у него порван халат. Аккуратно залатав прорехи, она предложила осмотреть остальной гардероб на предмет починки.
– Боюсь, там все в лохмотьях, – ответил он. – Теперь, когда моряки больше не шьют паруса, они не очень ловко управляются с иголкой.
Зоуи приводила Джульетту. Ежедневно заходила Дюши, часто приносила блюдечки с ягодами, а иногда – призрачные розы, пережившие холод. Даже Бриг навестил его однажды с устрашающе подробным рассказом о бирманских слонах. Лишь Рейчел ни разу не появилась одна – всегда с кем-то из детей или взрослых. Как обычно, проявляла искреннюю заботу: принесла ему специальную подушку для ноги и лампу поярче, а еще убедила мать, что больному необходимо топить камин, отчего в комнате стало очень уютно. Однажды Лидия с Невиллом жарили на огне каштаны и прожгли ковер.
– Он же все равно с узорами – и совсем не видно, правда же? – заискивала Лидия. – Мы не будем никому рассказывать, ладно?
– Ладно, – пообещал он с улыбкой. Именно за это дети его обожали.
В начале декабря уехала Зоуи. Она все-таки решила съездить домой до Рождества, поддавшись уговорам из больницы – особенно от Родди, который вернулся на восстановление после очередной операции. Она была очень удивлена и растрогана, что на нее так рассчитывают. И потом, Джульетте лучше провести Рождество дома.
Утром, перед самым отъездом, она зашла попрощаться с Арчи. В темно-зеленом суконном пальто с меховой оторочкой и шляпке в тон она выглядела чудесно.
– Ты похожа на героиню русской драмы, – отметил он.
– Это мне Руперт купил. Я его почти не носила, но ведь в поездах бывает ужасно холодно, да и на пароходе тоже.
– Когда ты вернешься?
– Дней через десять, наверное. Во всяком случае, до Рождества.
– Ты оставила номер телефона? Вдруг надо будет срочно…
– Да, но я не жду никаких новостей. Это Клэри считает, что однажды он позвонит или появится на пороге.
– А ты нет?
– Я делаю вид, но… Иногда мне хочется точно знать, что он погиб. Я понимаю, это звучит ужасно – пожалуйста, не говори Клэри! Я не хочу ее разочаровывать. У меня ведь есть Джульетта, а у нее – никого.
– У нее есть ты.
– Ах, Арчи, ты даже не представляешь, какой я была эгоисткой!
– Теперь у нее есть ты.
Не найдясь с ответом, она сменила тему.
– А ты сам-то что думаешь? Каковы шансы?
– Очень невелики.
– Слишком долго для военнопленного?
– Увы.
Повисло молчание.
– Не то чтобы я желаю его смерти – я просто хочу знать наверняка.
– Я понимаю, правда.
Она попыталась улыбнуться, однако попытка вышла жалкой. Он был тронут.
– Поцелуй бедного инвалида, – попросил он.
Она наклонилась и поцеловала его в щеку; от нее пахло геранью, и он неожиданно почувствовал легкое волнение.
– Поправляйся, – сказала она и вышла за дверь.