– Ой! Проклятые волосы – вода капает, сейчас замочит! – Ее глаза засияли, словно звезды, слезы заструились ручьем. – Вторая записка! Второй кусочек любви!
– Второй – для Зоуи, – уточнил Арчи, не понимая.
– Она имеет в виду открытку, которую мать прислала ей из Шасси, – объяснила Полли.
Клэри пыталась высушить бумагу, осторожно прижимая ее пальцами с обкусанными ногтями.
– Если это карандаш, он не потечет, – успокоил ее Арчи.
– Когда он это написал?
– В сарае, в Ла-Форе. Попросил передать, если я доберусь до Англии. Не почтой – лично приехать. Это было восемь месяцев назад. Только я не уверен…
Арчи предостерегающе поднял руку, и Пипетт умолк, однако тень старой тревоги уже омрачила ее лицо: на секунду сияние глаз чуть померкло – и снова вспыхнуло. Клэри еще раз прочла записку, и когда она подняла голову, он понял, что несокрушимая вера возобладала над сомнениями.
– Это всего лишь вопрос времени, – сказала она. – Остается только ждать, когда он вернется.
Новости о Руперте распространились мгновенно. В тот вечер Хью с Эдвардом снесли Арчи вниз, чтобы он тоже выпил шампанского, которое Бриг распорядился достать из погреба. Пипетт, разумеется, остался по настоянию Дюши. Воцарилась всеобщая атмосфера облегчения: если Руперт был жив восемь месяцев назад, почему бы ему не остаться в живых и до сих пор? Превосходное владение французским, сообразительность Мишель, близость к побережью; наконец, тот факт, что Пипетту удалось выбраться, – все эти факторы обсуждались на оптимистической ноте. Всплывали все новые и новые подробности приключений беглецов. Совершенно освоившись, Пипетт оказался превосходным рассказчиком, в чем-то даже напоминая самого Руперта. Как-то раз на ферму, где они скрывались, неожиданно заявились немцы, а спрятаться негде. Тогда Руперт посадил Пипетта в тачку, прошептал: «Ты – полный идиот, понял?» и покатил, прихрамывая, мимо немецких грузовиков. Тут Пипетт перекинул ноги через ручку кресла, натянул на лицо блуждающую улыбку и высунул язык; тут же вскочил, изображая хромого Руперта, и произнес монолог, полный ненависти и презрения к слабоумному брату, в то же время давая понять, что и сам не в себе. Он везет брата к доктору, пояснил он немецкому офицеру, хотя тому больше подойдет ветеринар, ведь он ничем не лучше животного. Офицер пожал плечами и отвернулся, остальные с любопытством смотрели на этот цирк. Во взгляде одного солдата даже промелькнула жалость. Бабушка плакала от смеха, вытирая лицо платочком. Им пришлось очень долго играть этот спектакль, ведь дорога на ферму была длинная и прямая, как стрела; они опасались, что из дома выйдет хозяин и выдаст их. Много приключилось разных историй, закончил он, поворачиваясь к Арчи, который вставлял перевод в нужных местах для тех, кто не говорил по-французски.
В тот же вечер, после ужина, слушали девятичасовые новости: японцы устроили массированную атаку на американский флот в местечке под названием Перл-Харбор. Поскольку это случилось лишь час назад, детали пока не были известны. Ясно одно – война неизбежна, если уже не началась.
– Как это могло случиться час назад, если сейчас вечер, а они сказали, что налет был совершен в семь утра? – недоумевала Полли.
– Все дело в разнице во времени, Полл, – объяснил ей отец. – Они находятся на другом конце света, плюс двойное летнее время. У них сейчас завтрак, а у нас – время ложиться спать, особенно тебе.
По воскресеньям всегда укладывались пораньше, поскольку живущим в Лондоне нужно было рано уезжать. Мало-помалу все разошлись по своим спальням.
Почему-то именно этот день стал для многих из них неким водоразделом, поворотным пунктом.
Добравшись до своей спальни, Бриг медленно разделся – пиджак, жилет, фланелевая рубашка, шерстяная фуфайка, брюки, подтяжки, кальсоны, начищенные башмаки, колючие шерстяные носки в крапинку, напоминающие грудку дрозда, – ощупью нашарил на постели пижаму из толстой фланели в широкую полоску, устало думая, что до конца войны, пожалуй, и не доживет. Ему уже восемьдесят один год. Теперь, когда япошки и американцы начали боевые действия, все затянется раза в два дольше, чем прошлая война. В тот раз он тоже остался на заднем плане – позиция, которая ему активно не нравилась. Правда, Хью с Эдвардом тогда все-таки вернулись; глядишь, и с Рупертом повезет. Однако сама мысль о том, что он может не дожить до этого радостного события, беспокоила его и даже угнетала. Руперту будет все равно, думал он, а вот мне – нет. Впрочем, он не стал развивать эту мысль: никогда не умел говорить о любви – даже с самим собой.
Сид услышала новости на станции «скорой помощи» и поспешила домой на случай, если Рейчел позвонит. Собственно, не было никаких особых причин, почему Рейчел стала бы звонить, однако надежда теплилась, вопреки логике. Наскоро сделав себе сэндвич с тушенкой, она присела на диван посреди ужасно пыльной гостиной (терпеть не могла домашнюю работу), раздумывая, не позвонить ли самой – только чтобы услышать ее голос; говорить было, в сущности, не о чем. Наверное, когда-нибудь ей совсем нечего будет сказать Рейчел, ведь она не могла – и никогда не сможет – выложить все, что у нее на душе. Сколько же в мире влюбленных, которые могут запросто сказать друг другу: «Я хочу тебя. Я хочу видеть тебя голой в своей постели, плоть к плоти; ты будешь моим удовольствием, твое удовольствие – моим счастьем». Она давно привыкла скрывать от людей свою истинную натуру, но так и не смогла научиться притворяться перед Рейчел. Она ощущала себя тайным агентом или шпионом в тылу врага: в этом бесконечно враждебном пространстве обнаружение равносильно смерти.
В тот вечер, пока она сидела и ждала, а телефон все не звонил, ей впервые закралась в голову мысль сделать над собой усилие и разлюбить Рейчел – и это было бы не тюрьмой, а спасением.
– А вот мне он не написал! – пожаловался Невилл Лидии, когда они укладывались в постель.
– Может быть, этот француз потерял бумажку и не признался, потому что ему стыдно?
– Вряд ли.
Лидия поняла, что он ужасно обижен.
– Он ведь и Джульетте ничего не написал, – напомнила она.
– Ну еще бы! Писать какой-то малявке, которая и читать-то не умеет! Даже папа не стал бы маяться такой дурью! Ладно-ладно, вот погоди, я вырасту и стану заниматься всякими интересными и жутко опасными штуками – тогда я буду писать… – Он задумался на секунду. – Арчи, и тебе, и еще Гитлеру и Флосси. А ему – фигушки! Вот тогда он у меня попляшет!
Лидии было ужасно приятно, что ее включили в список будущих корреспондентов, и она благоразумно умолчала о том, что кошки тоже не умеют читать.
– Я буду беречь твои письма, – пообещала она. – А Гитлер все равно скоро умрет, и не стоит ему писать.
Не получив ответа, она добавила:
– Мне правда очень жаль, Нев. Я понимаю, как он тебе дорог.
– Ха! Да я вообще о нем не думаю! Уже почти и не помню! Что-то смутное мелькает, скоро совсем исчезнет и растворится вдали, как облачко дыма. Так, сущая ерунда! Я бы о нем и не вспомнил, если бы он не написал Клэри…
Так его любовь боролась с разочарованием, пока он не выдохся и не уснул, обессиленный.
Бабушка устало опустилась в кресло и принялась развязывать туфли. Вечер утомил ее гораздо сильнее, чем она себе в этом признавалась, и оттого мрачные предчувствия лишь усилились. Новости о Руперте – хоть это и в сотни раз лучше, чем никаких известий – все же казались слишком туманными, неконкретными. Да, восемь месяцев назад он был жив – однако с тех пор многое могло случиться. Ему не удастся сбежать без посторонней помощи, и ради этого другим пришлось бы рисковать жизнью. Именно поэтому она запретила звонить Зоуи: нет никакой уверенности, что он жив и здоров; лучше выждать несколько дней до ее возвращения, а там уже рассказать все как есть. Чего бы я хотела на ее месте, спросила она саму себя. Пожалуй, сперва мне бы не понравилось, но потом я все равно оценила бы заботу. Значит, решено.
Она сняла свой крест из сапфиров и жемчуга и долго держала в руках, прежде чем положить на туалетный столик.
Прошлепав чуть ли не четверть мили в единственную уборную на этаже шотландского замка Викторианской эпохи, который ее свекры столь оригинально называли «домом», Диана благодарно заползла в огромную и, конечно же, холодную спальню. Каменные стены были декорированы причудливой смесью оружия и акварелей. Местами каменный пол устилали жутковатого вида кокосовые циновки. Глубоко утопленные в стену готические окна были слишком малы для занавесок, и сквозняки беспрепятственно проникали в комнату. Огромная, высоченная кровать оказалась в высшей степени неудобной: тонкий матрас, набитый конским волосом, валик, которым можно было перегородить плотину, две тонюсенькие подушки, пахнущие маслом для волос, одеяла, напоминающие конскую попону. Приходилось спать в халате и в носках. В этой комнате всегда размещали их с Ангусом; теперь это ее личная спальня, сказали свекры. Они были к ней очень добры, особенно после того, как узнали, что она беременна; однако через два дня ей хотелось выть на луну от скуки. Разумеется, она вне себя от горя (по их выражению). Бедняжки, они сами тяжело переживали смерть сына, поэтому она старалась, как могла. Сейчас ей казалось, что Ангус погиб давным-давно, хотя прошло всего три недели. Скоро старшие вернутся из школы – у нее не было выбора, пришлось ехать в Шотландию на каникулы. По крайней мере, здесь ей не придется тратить деньги – кроме как на билеты, – а финансовая ситуация и так не ахти. К тому же ожидается четвертый ребенок… Она обожала своих детей, особенно Джейми, но появление еще одного ребенка значительно ухудшит положение. Если бы не Эдвард, она бы продала лондонскую квартиру (если предположить на минутку, что кому-то понадобится разбомбленная квартира посреди войны) и купила бы – или сняла – что-нибудь подешевле за городом. Однако даже в этом случае перспектива платы за обучение, возросшей вдвое, означала полное банкротство. В голове беспрестанно крутились неутешительные мысли. Услышав новости о японцах, разбомбивших американский флот, домашние пришли к выводу, что война продлится еще очень долго. Свекор даже предложил ей остаться у них насовсем. Она понимала, как это благородно с его стороны, ведь он ее всегда терпеть не мог, но скорей бы умерла, чем согласилась: это означало больше никогда не увидеть Эдварда, а без него она погрязнет в унылом болоте тягостных обязательств. Ах, если б он оказался здесь сейчас, думала она, забираясь в ледяную постель. Даже в этом склепе с ним было бы весело! Если бы он мог навсегда остаться рядом… Эта мысль неотступно засела в голове, прогнав сон. На рассвете она впервые в жизни всерьез задумалась о том, как этого добиться.