— Наш юный друг действительно говорил что-то в этом роде. К тому же он единственный из нас, кто наделен кельтским темпераментом, делающим его столь чувствительным к подобным впечатлениям.
— Вся теория телепатии… — начал было Саммерли, набивая трубку.
— Слишком обширна, чтобы мы начали обсуждать ее прямо сейчас, — решительно закончил за него Челленджер. — А теперь скажите-ка мне, — продолжил он с видом епископа, обращающегося к слушателям воскресной школы, — вы случайно не заметили, могло ли это существо опускать большой палец поперек ладони?
— Нет, не заметил.
— Был ли у него хвост?
— Не знаю.
— Приспособлены ли его ноги, чтобы хвататься за ветки?
— Я думаю, что ему не удалось бы так быстро передвигаться по веткам, если бы оно не могло хвататься за них ногами.
— Если мне не изменяет память, в Южной Америке обитает — профессор Саммерли может меня поправить — примерно тридцать шесть видов обезьян, но о человекообразных обезьянах ничего не известно. Теперь, однако, ясно, что в этой стране они все-таки существуют, причем это не волосатый вид, подобный гориллам, которые встречаются только в Африке и на Востоке. (Глядя на него, меня так и подмывало вставить, что я, тем не менее, встречал их близкого родственника прямо в Кенсингтоне.) Представители этого вида имеют усы и светлую кожу. Последнее обстоятельство указывает на то, что они живут на деревьях. Мы столкнемся здесь с вопросом, к кому это существо ближе — к обезьяне или к человеку. В последнем случае вполне можно предположить, что это то, что вульгарно называют «отсутствующим звеном»[109]. Решение этой проблемы является нашей прямой обязанностью.
— Ничего подобного, — резко прервал его Саммерли. — Теперь, когда благодаря сообразительности и ловкости мистера Мэлоуна — (я просто не могу не процитировать здесь эти его слова), — у нас в руках появилась карта, наша единственная прямая обязанность — выбраться из этого жуткого места живыми и здоровыми.
— К благам цивилизации, — проворчал Челленджер.
— К информационным возможностям цивилизации, сэр. Наш долг заключается в том, чтобы подробно записать увиденное нами и оставить дальнейшие исследования для других. Вы все с этим соглашались, до того как Мэлоун принес схему местности.
— Ну ладно, — сказал Челленджер, — я признаю, что мне тоже было бы спокойнее, если бы я был уверен, что результаты экспедиции переданы нашим друзьям. Но пока у меня нет никаких идей относительно того, как нам отсюда спуститься. Однако я еще никогда в жизни не сталкивался с проблемой, которую мой изобретательный мозг был бы не в состоянии решить, и я обещаю вам, что с завтрашнего дня обращу все свое внимание на вопрос о нашем спуске. — На том пока и порешили.
Тем вечером при свете костра и нашей единственной свечи была составлена первая карта Затерянного мира. Все детали, которые я отметил приблизительно, сидя на своей смотровой башне, теперь были расставлены в правильные относительно друг друга места. Карандаш Челленджера застыл над большим белым пятном, обозначавшим озеро.
— Как мы его назовем? — спросил он.
— Почему бы вам не воспользоваться шансом увековечить собственное имя? — своим обычным ехидным тоном спросил Саммерли.
— Я верю, сэр, что потомки будут иметь другие, более существенные основания запомнить мое имя, — сурово отрезал Челленджер. — Любой невежда может сохранить бессмысленную память о себе, присвоив свое имя горе или реке. Такой монумент мне не нужен.
Саммерли с кривой улыбкой уже приготовился произнести какую-то очередную колкость, но в разговор поспешил вмешаться лорд Джон.
— Как назвать это озеро, должны решить вы, молодой человек, — сказал он. — Вы увидели его первым, и, честное слово, ни у кого не может быть больше прав, чем у вас, назвать его озером Мэлоуна.
— Конечно. Пусть наш юный друг сам даст ему имя, — согласился Челленджер.
— Тогда пусть оно зовется озером Глэдис. — Должен признаться, что, произнеся эти слова, я густо покраснел.
— А вы не находите, что «Центральное озеро» было бы точнее? — заметил Саммерли.
— Нет, я бы все-таки предпочел «Озеро Глэдис».
Челленджер сочувственно взглянул на меня и с притворным неодобрением покачал большой головой.
— Какое ребячество, — сказал он. — Тем не менее пусть будет озеро Глэдис.
Глава XIIВ лесу было жутко
Я уже говорил, — а, может быть, и не говорил: в последние дни память меня часто подводит, — что я сиял от гордости, когда трое таких людей, как мои спутники, поблагодарили меня за то, что я спас положение или, по крайней мере, очень помог из него выйти. Как самый младший в нашей группе, — и не только по годам, но и по опыту, характеру, знаниям и всему тому, что делает человека мужчиной, — я с самого начала оставался в тени. А теперь мне наконец удалось проявить себя. Эта мысль согревала меня. Увы! Гордыня часто ведет к падению. Этой маленькой искре самодовольства, добавившей мне самонадеянности, суждено было в ту же ночь стать причиной самого страшного события в моей жизни, закончившегося шоком. При мысли об этом у меня по-прежнему сжимается сердце.
А дело было так. После приключения на дереве я был слишком возбужден и не мог заснуть. Саммерли, который в это время находился на дежурстве, сидел, съежившись, возле нашего маленького костра: угловатая согнувшаяся фигура, ружье на коленях, острая козлиная бородка, трясущаяся при каждом усталом кивке головы. Лорд Джон лежал тихо, завернувшись в свое южноамериканское пончо, а Челленджер громко храпел, и издаваемые им свистящие и рокочущие звуки эхом отдавались в лесу. Воздух был бодряще холодным, и с неба ярко светила полная луна. Замечательная ночь для прогулки! Внезапно у меня мелькнула мысль — а почему бы и нет? Предположим, что я сейчас потихоньку уйду, предположим, дойду до центрального озера, предположим, вернусь к завтраку с новыми зарисовками местности — в этом случае все, безусловно, будут считать меня еще более полезным членом нашей команды. И тогда, если Саммерли все-таки настоит на своем и если будут найдены средства к спасению, мы вернемся в Лондон, имея достоверную информацию о главной тайне этого плато, которую удалось открыть мне, мне одному. Я подумал о Глэдис и о ее словах, что «всегда есть возможность совершить подвиг». Мне казалось, что голос ее звучит прямо у меня в ушах. Я также вспомнил о Мак-Ардле. Какая статья на целых три колонки получится для нашей газеты! Она станет фундаментом моей будущей карьеры! Тогда меня могут послать на следующую большую войну в качестве военного корреспондента. Я схватил ружье, — карманы у меня были полны патронов, — и, отодвинув колючие кусты, заменявшие ворота в нашем лагере, быстро выскользнул наружу. Бросив последний взгляд назад, я увидел дремлющего Саммерли, нашего совершенно бесполезного часового: он по-прежнему кивал головой над тлеющим костром, словно сломавшаяся механическая игрушка.
Не успел я пройти и сотни ярдов, как уже пожалел о своем опрометчивом решении. Возможно, я уже упоминал, что у меня слишком богатое воображение для того, чтобы быть по-настоящему смелым. Мной движет непреодолимый страх, что кто-то может подумать, будто я испугался. Именно эта сила и толкала меня сейчас вперед. Теперь я уже просто не мог вернуться в лагерь, так ничего и не сделав. Даже если бы мои друзья не заметили моего отсутствия и никогда не узнали о моей слабости, мне все равно было бы стыдно перед самим собой. И, тем не менее, я содрогался при мысли о положении, в котором оказался, и в тот момент готов был отдать все, лишь бы только с честью выйти из этой ситуации.
В лесу было просто жутко. Деревья росли так густо и листва их раскидывалась так широко, что свет луны не пробивался вниз; лишь кое-где в просветах среди высоких ветвей я видел кусочки звездного неба. Когда глаза немного привыкли к темноте, выяснилось, что у мрака под деревьями есть оттенки: стволы деревьев все-таки были смутно различимы, тогда как между ними и позади них зияли абсолютно черные, как уголь, пятна тени, словно входы в таинственные пещеры. Проходя через них, я весь сжимался от ужаса. Мне вспомнился отчаянный предсмертный вопль игуанодона — леденящий душу крик, эхом разносившийся по всему лесу. Перед глазами также возникла перепачканная кровью, обрюзгшая, бородавчатая морда, которую я на какое-то мгновение увидел в свете факела лорда Джона. Я и теперь находился в охотничьих угодьях этого чудовища. В любой момент оно могло выскочить на меня из темноты — безымянный и свирепый монстр. Я остановился и вынул из кармана патрон, чтобы зарядить ружье. Когда я взялся за рычаг казенника, все внутри у меня оборвалось. Я взял с собой не винтовку, а дробовик!
Вновь меня охватило жгучее желание вернуться. Теперь, конечно, для этого был прекрасный повод: в подобных обстоятельствах никто уже не мог бы меня упрекнуть. Но снова глупая гордость взяла верх над здравым смыслом. Я не имел права потерпеть неудачу. В конце концов, против тех опасностей, которые я, возможно, встречу, ружье может оказаться столь же бесполезным, как и дробовик. Если я вернусь в лагерь, чтобы поменять оружие, то вряд ли мне удастся войти и выйти, оставаясь незамеченным. Последовали бы объяснения, и моя попытка не принадлежала бы больше мне одному. После некоторых колебаний я собрал все свое мужество и продолжил путь, неся под мышкой бесполезное оружие.
Темнота леса была тревожной, но еще более пугающей выглядела поляна игуанодонов, залитая белесым лунным светом. Прячась за кустами, я выглянул. Никого из огромных животных не было. Возможно, трагедия, унесшая жизнь одного из них, отпугнула их от этого пастбища. В серебристых лучах луны я не заметил никаких признаков жизни. Поэтому, собравшись с духом, я быстро проскочил через открытое место и в джунглях на другой стороне наткнулся на ручей, ставший моим проводником. Это был веселый попутчик, он что-то бормотал и посмеивался на бегу, в точности как мой старый знакомый ручей в Западных графствах, где я еще мальчишкой ловил по