— Замечательно! — воскликнул господин Мак-Ардл, потирая руки и радостно поблескивая глазами сквозь стекла очков. — Тогда вы точно сможете что-то из него вытянуть. Был бы это кто-то другой, я бы сказал, что все это полная ерунда, но профессор уже один раз доказал, на что он способен, и, кто знает, возможно, он сделает это еще раз.
— Что-то из него вытянуть? — переспросил я. — О чем, собственно говоря, речь?
— Так вы не читали его письмо «Возможности с точки зрения науки» в сегодняшней «Таймс»?
— Нет, не читал.
Мак-Ардл быстро наклонился и поднял с пола газету.
— Читайте вслух, — сказал он, тыча пальцем в нужную колонку. — С удовольствием послушаю это снова, потому что я уже и сам не уверен, что правильно понял то, что он хотел сказать.
Вот то письмо, которое я зачитал редактору отдела новостей «Дейли газетт»:
«Сэр!
Меня весьма позабавило, — вызвав, впрочем, и целый ряд других, менее приятных чувств, — самодовольное и совершенно дурацкое письмо Джеймса Уилсона Мак-Фейла, недавно опубликованное в вашей колонке и посвященное размытию границ фраунгоферовых линий в оптических спектрах[134] как планет, так и неподвижных звезд. Он отзывается об этом явлении, как о чем-то малозначительном. Но для более глубокого ума становится вполне понятно, что этот факт, с большой долей вероятности, может иметь огромное значение — настолько важное, чтобы затронуть благополучие каждого мужчины, каждой женщины и каждого ребенка на этой планете. Я, конечно, не надеюсь донести научным языком хоть какую-то часть того, что я при этом имею в виду, тем неудачникам, которые черпают мысли из колонок ежедневных газет. Поэтому я попытаюсь опуститься до их ограниченности и описать ситуацию с помощью простых житейских аналогий, рассчитанных на умственные рамки ваших читателей».
— Господи, да он просто уникальный тип, настоящее чудо! — сказал Мак-Ардл, задумчиво покачивая головой. — От его выходок даже у едва вылупившихся птенцов перья встанут дыбом, а собрание мирных квакеров[135] передерется. Поэтому-то и не удивительно, что в Лондоне Челленджеру так тяжело. И это очень прискорбно, мистер Мэлоун, потому что он действительно голова! Ну ладно, давайте послушаем про аналогии.
«Допустим, — читал я, — что несколько связанных пробок поместили в умеренное течение и отправили в путешествие через Атлантику. Эта связка медленно плывет, находясь изо дня в день в одних и тех же условиях. Если бы пробки были разумными созданиями, мы могли бы предположить, что они сочли эти условия стабильными и надежными. Но мы, обладая знанием высшего порядка, понимаем, что, к удивлению этих пробок, с ними может произойти очень многое. Они могут наткнуться на корабль или на спящего кита, или же запутаться в водорослях. В любом случае, их путешествие, вероятно, закончится тем, что их выбросит на скалистый берег полуострова Лабрадор[136]. Но что могут знать обо всем этом пробки, спокойно, день за днем, плывущие в том, что они считают бескрайним и однообразным океаном?
Ваш читатель, наверное, догадается, что под Атлантикой в этой притче понимается могущественный океан эфира[137], сквозь который мы проплываем, а под связкой из пробок подразумевается маленькая и неприметная Солнечная система, к которой мы принадлежим. Вместе с нашим никудышным Солнцем и сборищем его мелких спутников мы плывем изо дня в день в одних и тех же условиях к неведомому концу, к какой-то ужасной катастрофе, которая настигнет нас на самой границе космоса, где нас вынесет к какому-нибудь эфирному водопаду Ниагара или выбросит на какой-то немыслимый Лабрадор. Я не вижу здесь оснований для пустого и беспричинного оптимизма вашего корреспондента, мистера Джеймса Уилсона Мак-Фейла, зато вижу множество причин для того, чтобы с большим вниманием следить за всеми изменениями в космическом пространстве вокруг нас, которые способны повлиять на наше будущее».
— Да, он, наверное, был бы хорошим проповедником, — заметил Мак-Ардл. — Его слова гремят, словно звуки органа. Давайте читать дальше, о том, что именно его так беспокоит.
«Общее размытие и сдвиг фраунгоферовых линий в спектре, на мой взгляд, указывает на масштабные космические изменения весьма тонкого и необычного характера. Свет планеты представляет собой отраженный свет Солнца. Свет же звезды исходит непосредственно от нее самой. Но со спектрами как планет, так и звезд в данном случае, произошли одинаковые изменения. Тогда неужели дело в самих планетах и звездах? Мне эта мысль представляется абсурдной. Какое общее изменение могло произойти с ними со всеми, да к тому же и одновременно? Или это изменения в нашей земной атмосфере? Возможно, но в высшей степени маловероятно, поскольку мы не видим никаких признаков вокруг нас, и химический анализ также этого не выявляет. Какова же тогда третья возможная причина? Она может заключаться в изменениях проводящей среды, крайне тонкого эфира, заполняющего пространство между звездами во вселенной. В глубине этого океана эфира мы с вами плывем в спокойном потоке. Почему этот поток не может вынести нас в эфирные пояса, совершенно неизведанные нами и обладающие свойствами, о которых мы не имеем ни малейшего представления? Где-то произошло изменение. Об этом и говорит искажение космического спектра. Эти изменения могут быть положительными. Могут таить в себе опасность. А также могут быть и нейтральными. Мы не знаем этого. При поверхностном рассмотрении данного вопроса можно не придавать ему особого значения, но человек, для которого, как для меня, характерен глубокий, истинно философский взгляд на вещи, конечно, поймет, что возможности вселенной безграничны и что мудрый человек — это тот, кто всегда готов к неожиданному. Вот простой пример: кто осмелится утверждать, что загадочная и масштабная вспышка неизвестного заболевания, вспыхнувшая среди аборигенов на Суматре[138], о которой вы написали в своей колонке как раз сегодня утром, не имеет никакого отношения к каким-либо космическим изменениям? Эти народы могут реагировать на них быстрее, чем более многонациональная европейская раса. Я здесь просто высказываю идею, которая пришла мне в голову. Утверждать, что она верна, на сегодняшний день так же неправильно, как и отрицать это. Но только тупица, лишенный воображения, станет оспаривать, что эта мысль укладывается в рамки того, что с научной точки зрения вполне возможно.
— Прекрасное письмо, оно не оставляет равнодушным, — сказал Мак-Ардл задумчиво и принялся вставлять сигарету в длинную стеклянную трубку, которую он использовал как мундштук. — А что вы, мистер Мэлоун, думаете об этом?
Мне пришлось признаться в своем полном и унизительном незнании предмета обсуждения. Например, что это за фраунгоферовы линии? Мак-Ардл, который только что изучал этот вопрос при содействии нашего научного консультанта, взял со своего стола две многоцветные полоски спектра, отдаленно напоминающие ленты на шляпке какой-нибудь молодой и честолюбивой поклонницы крикета. Затем он показал мне черные линии, вертикально разграничивающие непрерывную яркую полосу, изменявшую свой цвет от красного на одном конце до фиолетового на другом через все оттенки оранжевого, желтого, зеленого, голубого и синего.
— Вот эти черные полоски и есть фраунгоферовы линии, — сказал Мак-Ардл. — Вместе эти цвета образуют «белый» свет. Любой свет, пропущенный через призму, разложится на одни и те же цвета. Они нам ни о чем не говорят. Дело только в этих линиях, поскольку они изменяются в зависимости от того, что является источником света. Именно эти линии на этой неделе стали не четкими, как раньше, а размытыми, и все астрономы принялись горячо обсуждать возможные причины этого. Вот фотография таких размытых линий для нашего завтрашнего номера. Пока что общественность не проявила интереса к этому вопросу, но, думаю, письмо Челленджера в «Таймс» заставит ее проснуться.
— А причем здесь то, что случилось на Суматре?
— Ну, связь между размытыми линиями спектра и заболевшим аборигеном на Суматре очень натянута. И все-таки старина Челленджер раньше уже доказывал нам, что он знает, о чем говорит. Несомненно, там появилась какая-то странная болезнь, а сегодня из Сингапура пришла телеграмма о том, что в Зондском проливе не работает ни один маяк, и о двух кораблях, севших по этой причине на мель. Так или иначе, было бы хорошо взять у профессора интервью по этому поводу. Если удастся узнать что-то определенное, к понедельнику нужно будет подготовить статью.
Я как раз выходил из кабинета редактора отдела новостей, прокручивая в голове свое новое задание, когда услышал, что меня зовут из приемной на нижнем этаже. Там дожидался курьер с телеграфа, который принес телеграмму из моего дома в Стритхэме. Она была от того самого человека, о котором мы только что говорили. Вот что он писал:
«Мэлоун, Хилл-стрит, 17, Стритхэм. — Привезите кислород. — Челленджер».
«Привезите кислород»! Профессор, на моей памяти, всегда обладал весьма тяжеловесным чувством юмора, и оно, как правило, с трудом воспринималось окружающими. Возможно, это была одна из тех шуток, которые самого Челленджера доводили до гомерического хохота[139], когда он, зажмурив глаза, широко открыв рот и потрясая своей бородой, переставал воспринимать окружающее, даже если дело касалось самых серьезных вещей. Я еще раз перечитал загадочные слова, но мне так и не удалось увидеть в них что-то, хоть отдаленно напоминающее шутку. Тогда это, конечно, была просто лаконичная просьба, хотя и очень странная. Челленджер был последним человеком во всем мире, обдуманное указание которого я посмел бы не выполнить. Возможно, речь шла о каком-либо химическом опыте, а возможно… В общем, мне ни к чему было задумываться над тем, зачем профессору понадобился кислород. Я просто должен был его привезти. У меня оставалось около часа до поезда, уходящего с вокзала Виктория. Я поймал такси и, следуя по адресу, найденному в телефонном справочнике, поехал на Оксфорд-стрит в компанию «Оксиджен тьюб сепплай».