в Уэльса начинаются волнения. Если верить имеющимся данным, за этой стадией возбуждения, различной как для разных рас, так и для отдельных людей, следует некоторая экзальтация[147] и ясность ума, — мне кажется, я вижу подобные признаки в поведении нашего юного друга. Спустя существенный период времени это состояние сменяется комой, которая быстро приводит к смерти. Я полагаю, — насколько мне позволяют мои познания в токсикологии, — что существуют газы растительного происхождения, воздействующие на нервную систему…
— Дурман[148], — предположил Саммерли.
— Великолепно! — воскликнул Челленджер. — Если мы дадим название нашему токсическому веществу, это придаст делу научную точность. Дурман по латыни datura, так что назовем этот яд датуроном. Мой дорогой Саммерли, вы можете гордиться тем, что дали имя вселенскому уничтожителю, дезинфицирующему средству Великого Садовника — эта слава будет посмертной, но оттого не менее значительной. В этом случае признаки воздействия датурона могут быть такими, как я и сказал. То, что под воздействие яда попадет весь мир и ни одному живому существу не удастся спастись, кажется мне вполне очевидным, поскольку эфир является средой нашей вселенной и поэтому вездесущ. На нынешний момент он отличался в разных местах своего воздействия, но эта разница — вопрос всего нескольких часов. Это словно прилив, покрывающий сначала одну полоску песка, затем другую, то накатывающий, то отступающий неровной линией, пока наконец вода не зальет всё. Что касается действия и распространения датурона, это происходит по определенным законам, изучить которые было бы очень интересно, если бы только отведенное нам время позволяло это сделать. Насколько я могу судить, — он бросил взгляд на телеграммы, — первыми жертвами яда стали наименее развитые расы. Очень печальные сообщения приходят из Африки, а аборигены Австралии, как сообщается, уже полностью уничтожены. На сегодняшний день северные народы показали бóльшую сопротивляемость, чем южные. На этой телеграмме, доставленной сегодня утром из Марселя, как вы можете видеть, стоит время — 9.45. Я зачитаю вам ее:
«Всю ночь Прованс был охвачен исступленными волнениями. Мятежи среди виноградарей в городе Ним. Попытка совершения переворота социалистами в Тулоне. Внезапная вспышка заболевания, сопровождаемого комой, поразила население этим утром. Peste foudroyante[149]. Огромное количество умерших на улицах. Коммерческая деятельность парализована, наступил всеобщий хаос».
— Час спустя из того же источника пришло следующее:
«Нам грозит полное уничтожение. Соборы и церкви переполнены. Число умерших превосходит число живых. Это ужасно и непостижимо. Смерть, кажется, приходит безболезненно, но быстро и неизбежно».
— Подобная телеграмма пришла и из Парижа, где события пока что развиваются не так стремительно. Кажется, народы Индии и Персии уже окончательно вымерли. Славянское население Австрии также уничтожено, тогда как потомки германских племен практически не почувствовали никакого влияния яда. В общем, насколько я могу судить по имеющейся у меня информации, люди, населяющие равнины и прибрежную зону, почувствовали изменения быстрее, нежели те, кто живет во внутренней части страны или на возвышенной местности. Даже небольшой подъем над уровнем моря играет важную роль, и, должно быть, если кто-то из человеческой расы и выживет, его опять-таки можно будет отыскать на вершине какого-нибудь Арарата. Даже наш небольшой холм на сегодняшний день может временно оказаться безопасным островком в море бедствий. Но, судя по скорости развития событий, всего через несколько часов мы все будем в равных условиях.
Лорд Джон Рокстон задумчиво потер лоб.
— Меня поражает, — сказал он, — что вы можете сидеть здесь с такой пачкой телеграмм под рукой и смеяться. Я видел смерть не реже, чем большинство других людей, но всеобщая смерть — это ведь ужасно!
— Что касается смеха, — сказал Челленджер, — прошу вас принять во внимание, что я, как и вы, был подвержен стимулирующему воздействию эфирного яда. Что же до ужаса, который вселяет массовая смерть людей, я бы хотел уверить вас, что все это несколько преувеличено. Если бы вас отправили в море одного, в неизвестном направлении, на открытой лодке, у вас замирало бы сердце. Изоляция и неопределенность угнетали бы вас. Но если бы вы путешествовали на крепком корабле, где с вами были бы все ваши друзья и близкие, вы почувствовали бы, что какой бы неопределенной ни была цель вашего путешествия, у вас, по крайней мере, есть с окружающими нечто общее, что будет объединять вас до самого конца. На мой взгляд, смерть в одиночестве ужасна, но всеобщая смерть, особенно если она безболезненна, не так уж и страшна. Я скорее могу согласиться с человеком, который считает, что самое ужасное — это пережить все великое, ценное и значительное.
— Что же вы предлагаете? — спросил Саммерли, на этот раз кивая в знак согласия со своим ученым коллегой.
— Я предлагаю пообедать, — сказал Челленджер, поскольку в этот момент как раз раздался гонг, приглашающий к столу. — Наша кухарка делает потрясающий омлет, с которым могут сравниться только котлеты ее же приготовления. Будем надеяться, что никакие космические изменения не повлияли на ее великолепные кулинарные способности. К тому же нам необходимо совместными усилиями уничтожить мой мозель-шварцбергер девяносто шестого года, в противном случае это чудесное вино великолепного урожая будет утрачено понапрасну. — Он тяжело поднялся со стола, на котором сидел все это время, оглашая участь планеты. — Пойдемте, — сказал Челленджер. — Если времени осталось мало, то тем более мы должны потратить его, предаваясь благоразумным удовольствиям.
И это действительно был очень веселый обед. Правда и то, что мы не могли забыть об ужасе сложившейся ситуации. Ощущение значимости происходящего не покидало нас и сдерживало наши мысли. Конечно, тот, кто никогда не смотрел смерти в глаза, может сильно бояться ее. Однако все мы во время нашего знаменательного путешествия уже привыкли к ее постоянному присутствию. Что же касается миссис Челленджер, то она полностью полагалась на своего сильного мужа и была согласна идти за ним, куда бы он ее ни повел. Наше будущее определяла судьба, настоящее же принадлежало только нам. Мы проводили его в приятной компании и в прекрасном настроении. Наши мысли, как я уже говорил, были удивительно ясными. Во время беседы даже мне иногда удавалось блеснуть. Что до Челленджера, то он был просто великолепен! Никогда еще я не осознавал так ясно истинное величие этого человека, размах и силу его мысли. Саммерли раззадоривал его хором критических высказываний, тогда как мы с лордом Джоном от души смеялись над этой полемикой, а миссис Челленджер, положив руку супругу на плечо, контролировала гнев философа. Жизнь, смерть, рок и человеческая судьба — таковы были главные темы того незабываемого часа, усугублявшегося тем, что во время еды странные и неожиданные вспышки возбуждения моего ума и дрожь в руках и ногах свидетельствовали о том, что невидимая волна смерти медленно и мягко захлестывает нас. Вдруг я заметил, как лорд Джон закрыл глаза руками, а Саммерли на мгновение откинулся на спинку стула. Каждое наше дыхание было под властью неведомой силы. И все же мысли наши были полны радости и спокойствия. Вошел Остин, положил на стол сигареты и уже собирался уходить.
— Остин! — позвал его хозяин.
— Да, сэр.
— Благодарю вас за верную службу. — На грубом лице слуги появилась робкая улыбка.
— Я выполнял свой долг, сэр.
— Остин, я думаю, сегодня настанет конец света.
— Да, сэр. А в котором часу?
— Точно сказать не могу, Остин. Но еще до наступления вечера.
— Очень хорошо, сэр.
Молчаливый Остин откланялся и вышел. Челленджер закурил сигарету и, пододвигая свой стул ближе к стулу супруги, взял ее за руку.
— Дорогая, ты знаешь, как обстоят дела, — сказал он. — Я рассказал об этом и нашим друзьям. Ты же не боишься, правда?
— Больно не будет, Джордж?
— Не больнее действия веселящего газа у стоматолога. Каждый раз, когда тебе делали это, ты практически умирала.
— Но ощущения были приятными.
— Может быть, так будет и со смертью. Изнуренный телесный механизм не может запомнить это ощущение, но мы знаем, какое наслаждение для ума приносит транс или сон. Природа могла создать красивую дверь и прикрыть ее тонкой развевающейся занавеской, чтобы сделать выход в новую жизнь для наших пытливых душ. Каждый раз, размышляя о жизни, я приходил к выводу, что в основе всего лежит мудрость и доброта, и если когда-нибудь человек и нуждается в ласке, так именно в момент этого опасного перехода из одной жизни в другую. Нет, Саммерли, я не приемлю вашего материализма, поскольку я, по крайней мере, намного больше, чем просто предмет физического мира — пакет соли и три ведра воды. Здесь, вот здесь, — он постучал огромным волосатым кулаком по своей голове, — здесь есть нечто, что использует материю, но не состоит из нее — нечто, что способно уничтожить смерть, но никогда не будет уничтожено ею.
— Раз уж вы заговорили о смерти, то я вот что хотел бы добавить, — вставил лорд Джон. — Я, можно сказать, христианин, но мне кажется, что в обычае наших предков хоронить своих соплеменников с их топорами, луком, стрелами и прочими предметами, с которыми они не расставались при жизни, есть что-то очень мудрое и естественное. Я думаю, — добавил он, застенчиво пробежав взглядом по лицам сидевших за столом, — что чувствовал бы себя более уютно, если бы меня похоронили вместе с моим любимым штуцером-экспресс калибра 450 и охотничьим ружьем, тем, что покороче, с прорезиненным ложем, и одной или двумя обоймами патронов. Конечно, это просто глупая прихоть, но она такова. Как вам это, герр профессор?