Что касается точного момента великого пробуждения, то здесь мнения расходятся. Считается, что, помимо разницы во времени, были и местные факторы, которые повлияли на действие яда. Конечно, в каждом регионе возрождение происходило практически одновременно. Многие свидетели утверждают, что стрелки на Биг Бене[169] в тот момент показывали десять минут седьмого. Королевский астроном зафиксировал двенадцать минут седьмого по Гринвичу. С другой стороны, Лэйрд Джонсон, очень талантливый наблюдатель из Восточной Англии, отметил другое время — шесть часов двадцать минут. На Гебридах[170] это произошло не раньше семи. Что же до нас, то тут не было никаких сомнений, поскольку в тот момент я сидел в кабинете Челленджера перед его тщательно выверенным хронометром. Была четверть седьмого.
Мной овладела глубочайшая депрессия. Общее впечатление от тех ужасных картин, которые мы успели увидеть на своем пути, тяжелым грузом легло мне на сердце. Имея крепкое здоровье и огромную физическую силу, я редко замечал за собой признаки помутнения сознания. Я обладал чисто ирландским талантом видеть проблеск надежды во мраке любой, даже безнадежной ситуации. Но сейчас эта темнота была страшной и безысходной. Все остальные были внизу, строили планы на будущее. Я сидел у открытого окна, упершись подбородком в руки, и думал о нашем плачевном положении. Сможем ли мы продолжать жить? Я задавал себе именно этот вопрос. Возможно ли существовать в мертвом мире? Так же, как по физическим законам большее тело притягивает к себе меньшие, не ощутим ли мы непреодолимое притяжение огромного тела человечества, канувшего в неизвестность? Как наступит наш конец? Будет ли это вызвано возвращением яда? Или же Земля станет необитаемой из-за продуктов всеобщего разложения? И, наконец, будет ли эта ситуация терзать наши умы и выводить нас из равновесия? Кучка сумасшедших на мертвой планете! Я размышлял над этой последней ужасной мыслью, когда негромкий шум заставил меня взглянуть вниз на дорогу. По склону холма старая лошадь тащила свой кеб!
В тот же момент я понял, что слышу щебетание птиц, чей-то кашель во дворе, и заметил некоторое движение за окном. И все же я помню, что именно нелепая кляча, везущая повозку, приковала мой взгляд. Медленно и тяжело дыша, поднималась она по склону. Затем я посмотрел дальше, на извозчика, сидевшего согнувшись на козлах, и на молодого человека, взволнованно выглядывавшего в окно и указывавшего направление. Несомненно, все они были вызывающе живы!
Все снова были живы! Неужели это было лишь галлюцинацией? Возможно ли, чтобы происшествие с отравленным поясом привиделось мне в тщательно продуманном сне? На миг мой взволнованный ум готов был поверить даже в это. Но когда я опустил глаза, то увидел у себя на ладони волдырь от веревки городского колокола. Значит, все это действительно правда. И перед нами воскресший мир, вмиг подхваченный мощной волной жизни. Я смотрел за окно и повсюду видел движение — причем, к моему удивлению, жизнь продолжалась в том же ритме, что и до остановки. Я оторопело смотрел на игроков в гольф. Неужели они могли продолжать свою игру? Да, один из них сделал первый удар, а еще несколько человек на площадке явно торопились к лунке. Жнецы дружно возвращались на поле. Молодая нянечка шлепнула одного из своих подопечных и принялась снова толкать коляску вверх по склону. Все беззаботно подхватили нить своей жизни именно там, где упустили ее.
Я сбежал вниз по лестнице. Дверь в зал была открыта. Я услышал во дворе голоса моих товарищей, их громкие возгласы удивления и поздравления. Как же мы смеялись, покачивая головой, когда собрались все вместе, и как госпожа Челленджер в порыве восторга расцеловала нас, перед тем как броситься в крепкие объятия супруга.
— Но не могли же они спать! — воскликнул лорд Джон. — Черт возьми, Челленджер, вы же сами не верите, что все эти люди спали с открытыми глазами, окоченевшими ногами и жуткой усмешкой смерти на лице!
— Такое могло происходить только в состоянии каталепсии[171], — сказал Челленджер. — До сих пор такое явление случалось крайне редко, и его всегда принимали за смерть. При каталепсии падает температура, дыхание останавливается, сердцебиение становится неощутимым — в общем-то, это и есть смерть; единственное отличие в том, что состояние это преходящее. Но даже человек самых широких взглядов, — здесь он прищурил глаза и самодовольно улыбнулся, — вряд ли мог бы представить себе подобную вспышку каталепсии вселенского масштаба.
— Можете называть это каталепсией, — отметил Саммерли, — в конце концов, это всего лишь название и мы знаем о ее последствиях так же мало, как и о последствиях яда, ставшего ее причиной. Несомненно одно: отравленный эфир стал причиной временной смерти.
Остин, сгорбившись, сидел на подножке автомобиля. Это его кашель я слышал сверху. До этого он молчал, но сейчас, оглядывая машину, принялся что-то бормотать себе под нос.
— Юный болван! — ворчал он. — Глаз да глаз за ним, ничего нельзя оставить!
— Что случилось, Остин?
— Масленки открыты, сэр. Кто-то решил побаловаться с машиной. Полагаю, это мальчишка-садовник, сэр.
Лорд Джон виновато улыбнулся.
— Я не знаю, что со мной, — продолжал Остин, неуверенно вставая на ноги. — Кажется, произошло нечто странное, когда я мыл машину. Помню, как я ударился о подножку. Но клянусь, что я никогда не оставил бы открытыми эти краны в системе смазки.
Изумленному Остину вкратце рассказали о том, что случилось с ним и нашим миром, объяснив заодно и причину утечки масла. С глубочайшим недоверием он слушал о том, как любитель вел его машину, но особый интерес вызвал наш короткий рассказ о спящем городе. Мне запомнились его слова, которые он произнес, дослушав до конца.
— Значит, вы были рядом с Английским банком, сэр?
— Да, Остин.
— Вы были возле банка, где хранятся все эти миллионы, когда все вокруг спали?
— Именно так.
— Эх, не было там меня! — простонал Остин и снова продолжил уныло мыть машину из шланга.
Внезапно раздался шорох колес по гравию. Старая повозка остановилась у самой двери дома Челленджера. Я увидел, как из нее вышел молодой человек. В следующий миг служанка, взъерошенная и смущенная, словно ее только что разбудили от глубокого сна, подала на подносе его визитную карточку. Взглянув на нее, Челленджер засопел от ярости, и его густые черные волосы, казалось, начали подниматься дыбом от злости.
— Газетчик! — засопел он, а затем с пренебрежительной улыбкой добавил: — С другой стороны, это нормально, что весь мир торопится узнать, что я думаю о происшедшем.
— Вряд ли репортер приехал именно за этим, — сказал Саммерли, — поскольку он отправился в путь в этой повозке еще до того, как все произошло.
Я тоже посмотрел на карточку: «Джеймс Бакстер, „Нью-Йорк монитор“, корреспондент в Лондоне».
— Вы поговорите с ним?
— Ну уж нет, увольте.
— Но, Джордж! Вам стоит быть более тактичным и добрым по отношению к другим людям. Вы ведь определенно кое-что вынесли для себя из того, что нам пришлось пережить.
Челленджер только цокал языком и упрямо качал большой головой.
— До чего ядовитое племя, верно, Мэлоун? Худший паразит в современной цивилизации, легкая добыча для шарлатанов и помеха для уважающего себя человека! Сказали ли они обо мне хоть одно доброе слово?
— А вы о них сказали? — ответил я вопросом на вопрос. — Пойдемте, сэр, этот человек проделал долгий путь, чтобы встретиться с вами. Уверен, что вы не станете ему грубить.
— Что ж, — проворчал профессор, — вот вы и пойдете со мной и сами с ним поговорите. Я заранее протестую против столь нахального вмешательства в мою личную жизнь. — Вразвалку следуя за мной, он продолжал что-то глухо рычать себе под нос, словно выведенный из себя мастиф.
Щеголеватый молодой американец достал свой блокнот и тут же перешел к делу.
— Я приехал сюда, сэр, — начал он, — потому что американцы очень хотели бы услышать больше об этой опасности, которая, по вашему мнению, нависла над миром.
— Я не знаю ни о какой опасности, которая в данный момент грозит миру, — резко ответил Челленджер.
Корреспондент посмотрел на него с некоторым удивлением.
— Сэр, я имел в виду вероятность того, что Земля может войти в пояс отравленного эфира.
— Сейчас я такой опасности не вижу, — сказал Челленджер.
Журналист выглядел теперь еще более озадаченным.
— Но вы ведь профессор Челленджер, верно? — спросил он.
— Да, сэр, меня зовут именно так.
— В таком случае, я не понимаю, как вы можете говорить, что нет такой опасности. Я ссылаюсь на письмо, опубликованное этим утром под вашим именем в «Лондон таймс».
Теперь наступила очередь Челленджера удивляться.
— Этим утром? — переспросил он. — Но сегодня не было утреннего выпуска «Лондон таймс».
— Ну разумеется, был, сэр, — сдержанно возразил американец, — вы ведь знаете, что «Лондон таймс» выходит ежедневно. — Он достал из внутреннего кармана номер газеты. — А вот и то письмо, о котором я говорил.
Челленджер тихо засмеялся и потер руки.
— Я, кажется, начинаю понимать, — сказал он. — Так вы прочли это письмо сегодня утром?
— Да, сэр.
— И сразу же приехали, чтобы поговорить со мной?
— Да, сэр.
— Заметили ли вы что-нибудь необычное по дороге сюда?
— Что ж, честно говоря, ваши люди показались мне более энергичными и, в общем, более человечными, чем когда-либо. Носильщик стал рассказывать забавную историю, а в этой стране для меня это было непривычным.
— Что-нибудь еще?
— Да нет, сэр, больше ничего не припоминаю.
— Хорошо, а теперь скажите, в котором часу вы отъехали от вокзала Виктория?
Американец улыбнулся.
— Я приехал взять у вас интервью, профессор, а сейчас уже непонятно, кто кому задает вопросы. Вы делаете вместо меня бóльшую часть моей работы.